Книга Ночной провожатый, страница 11 – Александр Фрост

— Он бегает?

— Нет. Никогда. — Гулько нахмурился, будто впервые об этом подумал. — Он приходит, ставит термос и стоит. А потом провожает.

— Кого провожает?

— Ну кого-нибудь. Кто один остался. Он говорит: девочки, ночью одному нельзя, давайте я до остановки.

Вечером Гурьев вызвал обоих.

На столе лежал «Северодольский вестник». На первой полосе: «Второй за неделю. Что происходит в Заречном?» Подпись: В. Кисляк.

— Читал? — спросил Гурьев.

— Читал.

— Она мне сегодня четырежды звонила. — Гурьев потёр глаза. — И четырежды спросила слово «маньяк». Я четырежды сказал: устанавливаются обстоятельства. В пятый раз я так не скажу, потому что в пятый раз она позвонит не мне, а в главк. Что по тренеру?

— Задержан на сорок восемь часов. По вещам — статья не наша, но человек, скажем прямо, нехороший.

— Показания?

— Отрицает убийства. По собиранию вещей и по съёмке признался сам.

Гурьев поднял глаза.

— Так это же он.

— Валерий Тимофеевич.

— Астахов, я двадцать лет в розыске. Взрослый мужик коллекционирует резиночки девятнадцатилетней девочки и фотографирует её тайком. Через два месяца она мёртвая в его парке. Ты мне что предлагаешь, других искать?

— Я предлагаю не закрывать глаза на то, что не сходится.

— Что не сходится?

Астахов положил на стол лист.

— Первое. Экспертиза не даёт причины смерти. Ни у неё, ни у него. Гулько — не отравитель и не врач, он тренер. Второе. На обоих телах — одинаковый след, который эксперт не может описать. Третье. Ни на одном теле, ни вокруг тел нет следов присутствия второго человека. Ни отпечатка подошвы, ни примятой травы, ни микрочастиц. Ковач говорит: как будто их положили с воздуха.

— Вертолётом, — сказал Гурьев.

— Четвёртое. — Астахов не отреагировал. — Оба погибших последние недели говорили близким, что «люди не те». Оба перестали спать. Оба назначили друг другу встречу у родника — у того самого места, куда с августа перекрыт доступ и где, по показаниям трёх человек, включая рабочих подрядчика, происходит что-то, от чего люди увольняются.

Гурьев долго молчал.

— Ты мне сейчас что рассказываешь? — спросил он наконец. — Про плохое место?

— Я рассказываю про место, где обе жертвы бывали и куда наш подозреваемый как раз перестал ходить.

— Хорошо. — Гурьев хлопнул ладонью по столу. — Хорошо. Даю тебе до конца недели. Работай по роднику, по подрядчику, по этому вашему администратору — как его?

— Свирин.

— По Свирину. Но, Астахов. Если в понедельник у меня не будет ничего, я оформляю Гулько и передаю материал следствию. И это будет правильно, слышишь? Потому что за окном второй труп, а у меня из версий — только он.

Домой Астахов приехал в половине первого ночи.

Он жил на Восьмой Заводской, в панельной девятиэтажке, в квартире, где после апреля так и стояли нераспакованные коробки Настиных вещей: мать не смогла разбирать, а он не смог отдать.

В подъезде на площадке второго этажа курила в форточку соседка тётя Люба.

— Миш, ты живой?

— Живой.

— А выглядишь, как наш лифт. — Тётя Люба выбросила окурок. — Слушай, а правда, что в Заречном душегуб завёлся? У нас во дворе говорят.

— Тёть Люб, у вас во дворе в прошлом году говорили, что в Кедрина метро строят.

— И построят!

Он поднялся к себе, не включая большой свет, сварил кофе, сел на кухне и разложил перед собой распечатки.