Книга Тот, кто вернулся, страница 15 – Александр Фрост

— Ты продаёшь родовое железо, — сказал Астахов.

— Продаю.

— Дед его ковал?

— Дед не ковал, дед хранил. Ковали до нас, лет двести назад. — Пашка пожал плечами. — В доме у дядь Вити была своя жестянка. Мне от отца досталось семьдесят три штуки. Осталось сорок с чем-то.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю лучше тебя, — сказал Пашка спокойно. — Ты сейчас скажешь: нельзя раздавать это кому попало. А я тебе скажу: ко мне приходят люди, которым больше некуда. Я им даю железо и объясняю, как. Иногда помогает. Иногда нет.

— Ты берёшь деньги.

— Я беру три тысячи, — сказал Пашка. — Я живу с рынка, брат. У меня нет пенсии по линии рода. Дед мне не оставил дом с подвалом, дед оставил его тебе.

Он сказал это без злости, и от этого стало хуже.

— В декабре ты дал штырь человеку, — сказал Астахов. — Мужчина, сорок один год. Говорил, что его место в доме занял другой.

Пашка перестал улыбаться.

— Приходил, — сказал он.

— Ты его помнишь?

— Я его два месяца помню и, наверное, буду ещё долго. — Пашка убрал термос. — Он пришёл перед Новым годом. Сказал: у меня дома живёт человек с моим лицом. Я говорю: пойдём посмотрю. Пошли.

— И?

— И я посмотрел, — сказал Пашка. — Три вечера смотрел, из двора. И ничего не увидел, брат. Вообще ничего. Обычный мужик, ходит с работы, хлеб несёт.

— Подменного не видно.

— Подменного не видно, — кивнул Пашка. — Я тогда этого не знал, я в книге не читал, у меня книги нет. Я решил, что человек болен.

— Ты ему сказал?

— Я ему сказал: мужик, там нет никого, тебе к врачу. А он не поверил и стал просить. И я ему продал железо за три тысячи, потому что он просил, а мне надо было платить за комнату.

Он посмотрел на свои руки.

— Вот это я и делаю, брат, — сказал он. — Ты вот пришёл меня стыдить, а я сам себя две недели стыжу, с тех пор как в газете прочитал.

Астахов молчал.

— Он этим железом Дорошу в глаза лез, — сказал Пашка. — А Дорош его этим же железом. Я знаю. Я не дурак, я читаю.

— Ты бы ему всё равно не помог.

— Я бы его выслушал, — сказал Пашка. — Мне не убудет. Я вместо этого взял три тысячи и сказал: там пусто.

Мимо пробежали двое подростков, кто-то в конце ряда крикнул, что закрываются в шесть.

Астахов достал монету и положил её на стол между коробкой саморезов и кастрюлей.

— Скажи мне, что это.

Пашка посмотрел.

И вот тут с него сошло всё: и рыночная развязность, и усталая ирония, и тридцать шесть лет.

Он не взял монету. Он отодвинулся от стола вместе с табуреткой, на полшага, и это движение было быстрое и совершенно непроизвольное.

— Где взял? — спросил он.

— В кармане пальто. Тридцать первого декабря.

— Не в своём кармане.

— В своём, — сказал Астахов. — В том-то и дело.

Пашка сидел, глядя на медный кружок, и молчал секунд десять.

— Убери, — сказал он наконец. — Не на столе. Тут люди ходят.

Астахов убрал.

— Объясняй.

— Деньга под порогом — это откуп, — сказал Пашка. — Ты это, я вижу, уже знаешь. Кладёшь под порог, студёная берёт медь и не берёт тебя. Так делали по всей Слободе, у нас в доме тоже лежала, у порога, отец её раз в год протирал.

— А в кармане?

— А в кармане — это не откуп, — сказал Пашка. — В кармане — это счёт.

— Что значит счёт?

— Это значит, что за тебя уже заплачено, — сказал Пашка. — Понимаешь? Ты откупаешься сам — кладёшь свою. А если тебе кладут чужую, значит, тебя откупили. Кто-то положил медь за тебя. И теперь ты не сам по себе, ты у него в книге.