Книга Тот, кто вернулся, страница 13 – Александр Фрост

Он положил её в морозильник на сутки. Достал — комнатной температуры.

Он оставил её на подоконнике при открытом окне в минус двадцать два, на четыре часа. Достал — комнатной температуры.

Он взвесил её на аптечных весах: одиннадцать целых четыре десятых грамма. Через неделю взвесил снова: одиннадцать целых четыре десятых.

Восемнадцатого января он отнёс её Лиде Ковач и попросил анализ состава, сказав, что это по старому висяку.

— По какому? — спросила Лида.

— По старому.

— Миш, у нас нумерация есть.

— По очень старому, — сказал Астахов.

Заключение она принесла через неделю, и оно было на полстраницы: медь, олово, следы серебра и свинца, характер литья ручной, поверхность имеет следы длительного механического воздействия с одной стороны — проточину, полученную трением о камень или подобный абразив.

— И вот что интересно, — сказала Лида, садясь на край стола. — Я показала знакомому в краеведческом. Он говорит: это не монета.

— А что?

— Заготовка. — Лида пожала плечами. — Кружок для чеканки. Их лили и не чеканили. Он говорит, такие бывали в семнадцатом веке, когда монетные дворы работали кустарно, и часть заготовок уходила налево. Спросил, откуда я взяла.

— И что ты сказала?

— Что из вещдоков по висяку, — сказала Лида. — Миш.

— Да.

— Ты в декабре в деле по Мебельщиков описал точно такой предмет. Номер сорок один, «изделие из белого металла с признаками окисления». Я его сама паковала.

Астахов молчал.

— Я не спрашиваю, — сказала Лида, вставая. — Я говорю, что заметила. Мне так спокойнее.

Ломбард на Литейной, 44 работал с девяти до девяти, и приёмщик по фамилии Кульбида помнил всех, потому что помнить всех входило в его обязанности.

— Куртка? — сказал он. — Была куртка. Пуховик мужской, в январе. Дал шестьсот рублей, товар не выкупили.

— Кто сдавал?

— Без документов не принимаю, — сразу сказал Кульбида.

— Я не про документы, — сказал Астахов. — Я про то, что было дальше.

Приёмщик посмотрел на него, потом на Шмелёва, потом решил что-то для себя.

— Мужик был странный, — сказал он. — Не пьяный, не под чем-то. Просто странный. Он у меня спросил, не беру ли я старое железо.

— Какое?

— Он показал. — Кульбида пожал плечами. — Штырёк такой, гранёный, тёмный. Я говорю: это лом, это не ко мне. А он говорит: мне сказали, что оно дорогое.

— Кто сказал?

— А вот это он и хотел выяснить, — сказал приёмщик. — Он спросил: где такое берут? Я говорю: понятия не имею. А он мне: мне такое дали на рынке, в железном ряду, и я хочу узнать, кто дал.

Шмелёв поднял голову.

— Он что, не знал, кто ему дал?

— Он сказал так, — Кульбида поднял палец, вспоминая точно, — он сказал: «Мне дал человек, а я его лица не помню».

Астахов достал из кармана монету и положил на прилавок.

— А такое к вам не приносили?

Кульбида взял её, повертел, взвесил на ладони и вернул с полным равнодушием.

— Медяшка, — сказал он. — Нет. Такое несут в антикварку, не ко мне. У меня золото, техника, инструмент.

— А в какую антикварку?

— На Стеклова есть, «Старина». — Приёмщик подумал. — Только я вам так скажу: за такую вам там дадут двести рублей и посмотрят как на дурака. Это не нумизматика, это кусок меди.

Он был совершенно прав, и это было единственное трезвое мнение, которое Астахов услышал за всю зиму.

Городской вещевой рынок на Заводской, шестой ряд, торговали железом: скобянка, инструмент бывший в употреблении, гвозди на вес, замки, старые ключи россыпью в ящике.