Книга Тот, кто вернулся, страница 11 – Александр Фрост

— Никто. — Дорош улыбнулся. — Мы тихо живём.

— Когда вы последний раз видели Ильчука?

— Двадцать шестого декабря, в машине, когда он рассчитался.

— И больше не искали?

— Зачем? — Дорош развёл руками. — Человек вернул долг. Я его вычеркнул.

Астахов положил перед ним фотографию бытовки.

— Артём Русланович. Вы бывали на Литейном шоссе, промзона, склады «Северодольсклеса»?

— Нет.

— А в декабре и январе вы искали Ильчука?

— В декабре искал, — легко согласился Дорош. — Он мне денег был должен и прятался. Я ему звонил, я к жене подходил, я на работу приезжал. Всё в рамках. Я его не бил, не угрожал, у вас на меня ничего нет, и вы это знаете, иначе бы мы не разговаривали, а я бы сидел.

— Где искали?

— Везде.

— И на складах?

Дорош помолчал одну лишнюю секунду.

— Я мог там проезжать, — сказал он.

Астахов сделал в блокноте пометку и повернул лист, чтобы Дорош видел, что пометка сделана.

— Артём Русланович. Ещё один вопрос, и вы свободны. Вы держите инструмент в машине?

— Какой инструмент?

— Любой.

— Домкрат, — сказал Дорош. — Баллонник. Трос.

— Шило?

Он посмотрел на Астахова очень внимательно.

— Нет, — сказал он.

Машину Дороша осматривали шестнадцатого февраля, по постановлению, на арестплощадке на Заводской, и осматривали её три часа, потому что Астахов велел Лиде разобрать обшивку багажника.

Под обшивкой, в нише запаски, лежала тряпка.

В тряпке лежал предмет.

Гранёный штырь, трёхгранный, в ладонь длиной, с тупым хвостовиком, тёмный от времени. На хвостовике стояло клеймо: две буквы и знак.

Лида подняла его пинцетом, поднесла к свету и сказала:

— Миш. Иди сюда.

Астахов подошёл.

Он смотрел на клеймо секунд двадцать, и Лида успела дважды спросить, всё ли в порядке.

Клеймо было то же самое.

Точно такое же, как на девяти штырях в деревянном ящике в подвале на Тополиной, и на трёх, которые он с октября носил во внутреннем кармане, и на одном, который он в ту же ночь после осмотра достал и положил перед собой на кухонный стол и просидел так до трёх.

— Что это вообще? — спросила Лида. — Похоже на старую заклёпку. Или на пробойник.

— Похоже, — сказал Астахов.

— Тут клеймо какое-то. Буквы. Пробьём по каталогам, у меня знакомый в музее.

— Пробей.

Он сказал это, зная, что ни в одном каталоге ничего не будет.

Экспертиза дала совпадение по форме и размерам раневого канала. Не идентификацию — форму и размеры, чего для суда мало, а для версии достаточно.

Гурьев прочитал справку и впервые за две недели выглядел человеком.

— Ну вот, — сказал он. — Ну наконец-то. Значит, так: Дорош искал должника, нашёл в промзоне, была ссора, есть орудие в его машине. Мотив, возможность, орудие. Астахов, я тебя обнять готов.

— Не спешите.

— Почему?

— Потому что убитый — Ильчук, — сказал Астахов. — А Ильчук получил у Дороша расписку о полном расчёте двадцать шестого декабря. Долга не было. Мотив исчез.

Гурьев перестал улыбаться.

— Тогда кто ему заплатил?

— Вот это, — сказал Астахов, — и есть вопрос, на который у меня нет ответа, который вы согласитесь услышать.

Дорош раскололся двадцатого февраля, на четвёртом допросе, и раскололся не от улик, а от того, от чего колются такие, как он: от арифметики.

— Я его не убивал, — сказал он.

— Штырь из вашей машины.

— Да не мой это штырь! — Дорош наконец сорвался, и вместе с голосом с него сошёл костюм, хотя костюм остался на месте. — Я его там подобрал! В вагончике!