Книга Тот, кто вернулся, страница 9 – Александр Фрост

— И вы рассказываете?

— Рассказываю, — сказала старуха. — Мне не жалко.

Шмелёв медленно поднялся с корточек.

— Пелагея Тимофеевна, — сказал Астахов. — А почему вы сказали, что вот этот — Серёжка, а тот — мальчик?

Она посмотрела на него как на глупого.

— Так у Серёжки рука порезанная, — сказала она. — Он в одиннадцатом году руку располосовал, я к нему в больницу ездила. Мне через дорогу переводили.

— Тут не видно рук.

— Так я и не по руке, — сказала Пелагея Тимофеевна. — Я по лицу. У кого рука болела, у того и лицо помнит.

Она снова взялась за шерсть.

— Вы им обоим скажите, чтоб ходили, — добавила она. — Мне тут скучно.

В коридоре Шмелёв остановился у окна и минуты две смотрел на замёрзшую реку.

— Записывать будем? — спросил он.

— Что записывать?

— Ну вот это всё. Опознание.

— Костя, — сказал Астахов. — Ей семьдесят восемь, у неё диагноз, и она сказала, что оба — её сын. Любой адвокат разберёт это за минуту.

— Я знаю, — сказал Шмелёв. — Я спрашиваю не про суд.

Он отвернулся от окна.

— Я спрашиваю, будет ли это где-нибудь записано вообще, — сказал он. — Хоть в одной бумаге на свете. Потому что она сейчас единственная во всём городе, кто их различил, и через год её не будет.

Астахов достал блокнот и записал — дословно, с датой и временем, как записывают объяснение.

— Вот, — сказал он. — Записано.

— Это твой блокнот, а не дело.

— Это всё, что у меня есть, — сказал Астахов.

Тринадцатого февраля в «Северодольском вестнике» вышел материал на полполосы: «Живой мертвец с улицы Крамского».

Вера Кисляк писала аккуратно, без единого лишнего слова, и от этого было только хуже. Она знала про труп с документами Ильчука. Она знала, что Ильчук жив. Она знала про дактилоскопию — не подробности, но факт, что «источник в правоохранительных органах сообщил о совпадении отпечатков».

— Кто ей слил? — спросил Гурьев, и это был единственный раз за зиму, когда он повысил голос.

— Не знаю.

— Астахов, у меня в понедельник коллегия по итогам зимы, а у меня в газете «живой мертвец»! — Он бросил газету на стол. — Мне из главка звонили дважды. Меня спросили, не пора ли передать дело в область. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. Это значит, что придут четверо, заберут материал, за две недели никого не найдут и напишут представление на меня и на тебя. — Гурьев сел. — Что у тебя реально есть?

— Есть три версии. Первая — близнец: отпадает, мать рожала одного, есть карта роддома, я её поднял. Вторая — кража личности с использованием поддельных документов: отпадает, документы живого подлинные, изготовлены в паспортном столе в две тысячи пятнадцатом. Третья — инсценировка самим Ильчуком: отпадает, у него алиби на смену и он сам к нам пришёл.

— То есть все три отпали.

— Все три отпали, — сказал Астахов. — Осталось четвёртое.

— Какое?

— Что мы неправильно ставим вопрос. — Астахов положил на стол лист. — Мы полторы недели спрашиваем «кто из двоих настоящий». А надо спрашивать «кто убил того, кто в снегу».

Гурьев посмотрел на лист.

— И кто?

— Тот, кому он был должен, — сказал Астахов.

— Долги, — сказал Шмелёв. — Я нашёл долги, и это лучшее, что случилось с нами за неделю.

Он выложил на стол четыре листа.

— Ильчук занимал трижды. Первый раз в позапрошлом году, микрозайм, закрыл. Второй раз в прошлом марте, банк, просрочка сто девяносто дней. Третий раз — вот тут интересно — в ноябре, наличными, у частного лица.