Книга Три имени, страница 16 – Александр Фрост

— Я ж его двадцать восемь лет знаю, — говорил он. — Мы с ним в девяносто седьмом вместе ведро таскали. У него дочь родилась — я в роддом ездил.

— Ефим Ефимович.

— Да я понимаю, — говорил Балашов. — Я всё понимаю, товарищ майор. Я не понимаю только, в какой день это началось. Вот в какой день он проснулся и подумал: а пусть Ефим помрёт.

На это Астахов не отвечал, потому что за год научился не отвечать на вопросы, у которых нет ответа.

Фамилия Литвина в обвинительном заключении встречалась дважды.

Первый раз — в перечне материалов: «заявление гр. Литвина Г. Н. от 05.06, зарегистрированное в КУСП за №...».

Второй раз — в протоколе его допроса в качестве свидетеля, где было записано:

«В начале июня я обратил внимание на состояние Балашова Е. Е., проживающего по адресу ул. Кедрина, 9. Оснований, кроме личного впечатления, у меня не имелось. О своих подозрениях я сообщил в отдел полиции».

«Личное впечатление» придумал Шмелёв.

Он придумал его в пятницу вечером, за две минуты, и был этим горд неделю.

— Смотри, как красиво, — говорил он. — Ни слова лжи. У него было личное впечатление? Было. Оснований не имелось? Не имелось. Всё, дед чистый, дед свидетель, дед даже почти молодец.

— Ты научился, — сказал Астахов.

— Я плохому научился, — сказал Шмелёв, и это прозвучало не как шутка.

Гурьев подписал справку по делу в пятницу и был доволен так, как бывал два раза в год.

— Ну вот, — сказал он. — Предотвращённое убийство. Знаешь, сколько у нас за год предотвращённых? Два. Это второе.

— Валерий Тимофеевич, оно предотвращено дворником.

— В справке написано «в результате оперативной проверки сообщения», — сказал Гурьев. — И это правда, Астахов, не морщись. Дед принёс бумажку, а работали вы.

Он подписал и отложил ручку.

— И вот теперь я тебя спрошу, — сказал он. — Не для дела. Для себя.

— Спрашивайте.

— Откуда дворник знал?

Астахов молчал.

— Ты понимаешь, что я не отстану, — сказал Гурьев.

— Понимаю.

— Ну?

— Валерий Тимофеевич, — сказал Астахов. — Он живёт в этом доме двадцать лет. Он метёт двор, где эти люди ходят каждый день. Он видит их чаще, чем их родственники. Он замечает, кто стал медленнее ходить, кто перестал носить сумки, кто стал держаться за поручень. Он смотрит на них по восемь часов в сутки сорок лет.

Гурьев смотрел на него.

— И этого достаточно? — спросил он.

— Иногда этого достаточно, — сказал Астахов.

Это было правдой ровно наполовину, и это был первый раз за год, когда Астахову не пришлось врать, чтобы соврать.

К Ильчукам он заехал в конце июня.

Дверь открыл сам Ильчук, в майке, с полотенцем на плече.

— У нас ремонт, — сказал он. — Ксюше комнату переклеиваем. Она выбрала обои с птицами, а я говорю: тебе четырнадцать, ты через год попросишь другие.

— И?

— И клеим с птицами, — сказал Ильчук.

Они постояли в прихожей.

— Всё нормально? — спросил Астахов.

— Всё нормально, — сказал Ильчук. — В июне было два раза плохо. Оба раза вечером, оба раза после смены. Я ушёл на балкон и стоял.

— Долго?

— Первый раз час. Второй — минут двадцать.

Он посмотрел Астахову в лицо.

— Меньше, — сказал он. — Второй раз было меньше.

Астахов кивнул.

Из комнаты доносился спор про то, где у птиц верх.

— Михаил Сергеевич, — сказал Ильчук. — Вы ко мне сколько будете ходить?

— Пока хожу.