Книга Три имени, страница 9 – Александр Фрост

— В девяносто первом от кого тянуло? — спросил Астахов.

— От женщины сорока лет. Продавщица в гастрономе. Здоровая, как лошадь.

— И что было?

— Умерла через девять дней. — Литвин смотрел в стол. — Написали — отравление грибами. У неё муж пил.

— В две тысячи седьмом?

— От парня двадцати шести. Тянуло дней десять. Утонул на Ключах, в июле, а он мастер спорта по плаванию был.

— В шестнадцатом?

— От бабки восьмидесяти лет, — сказал Литвин. — И вот тут я ошибся, товарищ майор, я честно скажу. Ей было восемьдесят, и я сначала подумал — ну, износ. А потом два дня походил и понял, что не сходится: она бодрая, она мне ещё в марте огурцы носила. Я пошёл в милицию... в полицию. Меня выслушали и сказали идти домой.

— Она умерла?

— Через шесть дней. Инсульт. — Литвин поднял глаза. — А ещё через полгода её квартиру продал племянник, который из Волоцка приехал за месяц до того и всё это время у неё жил.

Астахов сидел неподвижно.

— И вы это связали.

— Я это связал, а доказать не смог, — сказал Литвин. — Я же дворник, а не сыщик. Я потом три года мимо того подъезда ходил и думал.

Он вдруг наклонился вперёд.

— Товарищ майор. Вы меня третий день не спрашиваете самого главного.

— Спрашиваю сейчас.

— Раиса Павловна и Анатолий Иванович — это износ, — сказал Литвин. — Их я в заявление внёс, чтоб вы поверили. Мне надо было, чтоб вы поверили, понимаете? Я сорок лет учился, как это делается: сначала назови двух, которых всё равно не станет, а потом покажи третьего. Иначе не слушают.

— А третий?

— А третий — Балашов Ефим Ефимович, — сказал Литвин. — И от него тянет не по-людски.

Кислицын согласился встретиться в среду, у больничной ограды, где стояли скамейки для курящих родственников.

Он пришёл в форме, между вызовами, и от него пахло машиной и антисептиком.

— Двадцать минут, — сказал он. — Потом бригаду дёрнут.

— Аркадий Матвеевич, я к вам за советом.

— Ко мне? — Кислицын усмехнулся. — Майор, вы у меня в апреле спросили одно, я вам ответил, и с тех пор у меня, между прочим, тихо. Я вам за это благодарен и не спрашиваю, вы это устроили или само.

— Само, — сказал Астахов. — Мне сказали, что вы не в учёте.

— Знаю. — Фельдшер сел. — Мне это сказали в восемьдесят девятом. Спрашивайте.

— Вещун.

Кислицын перестал улыбаться.

— Живой? — спросил он.

— Живой. Шестьдесят лет, дворник.

— Дожил до шестидесяти, — сказал Кислицын с непонятным выражением. — Надо же.

— Они обычно не доживают?

— Я за двести двенадцать лет видел четверых, — сказал фельдшер. — Первый — в тридцать девятом году девятнадцатого века, при холере. Его убили в тот же год свои, деревенские, потому что он назвал шестерых и шестеро умерли. Второй — женщина, при госпитале в Крыму; она сошла с ума к тридцати годам, я при ней был последние два месяца, снимал ей боль, хотя у неё ничего не болело.

— От чего сошла?

— От того, что не могла молчать, а её не слушали, — сказал Кислицын. — Это, майор, страшнее, чем вы думаете. Представьте, что вы всю жизнь кричите в комнате, где все считают, что вы поёте.

Он посмотрел на свои руки.

— Третий — в двадцатых годах прошлого века, я его знал плохо. Четвёртый — вот ваш, видимо.

— Что мне с ним делать?

— Слушать, — сказал Кислицын. — Просто слушать, майор. Ему шестьдесят лет, и вы у него первый, кто задал вопрос не «зачем ты врёшь».