Книга Тот, кто обещает, страница 16 – Александр Фрост

Астахов медленно выпрямился.

— Все трое — за один год.

— Все трое за один год, — сказал Шмелёв. — И все трое, Мишань, — по нашему городу. Значит, он их где-то берёт. Не из воздуха. Есть какое-то место, где он видит людей, у которых только что кто-то умер.

Он положил ручку.

— И вот тебе список мест, — сказал он. — Больницы. Морг. Загс. Похоронные конторы. Кладбища. Собес. Нотариусы.

— Их в городе сотни.

— Сотни, — согласился Шмелёв. — А человек один, и он в них где-то сидит уже лет пять, а может, и двадцать пять. Тихо. Никому не мешает.

Он посмотрел на Астахова.

— Тебе это ничего не напоминает? — спросил он.

Двадцать восьмого октября, ровно через год после того утра в Заречном парке, Астахов заехал к Ильчукам.

Ксюша училась в девятом классе и была этим по-прежнему оскорблена, но уже вяло.

Марина резала пирог.

— Год, — сказала она вдруг, когда Ильчук вышел за чайником.

— Что?

— Год, как вы к нам ходите. — Она посмотрела на Астахова. — Первый раз вы пришли в феврале. Я считала.

— В феврале.

— Ну да, я и говорю: почти год. — Она положила нож. — Михаил Сергеевич, я вам хочу сказать одну вещь. Я её долго думала.

— Говорите.

— Я знаю, что вы к нему ходите, а не к нам, — сказала Марина. — И я знаю, что с Серёжей что-то не так, и что вы про это знаете. И я вас об этом никогда не спрошу.

Астахов молчал.

— Не потому, что боюсь, — сказала она. — А потому, что мне сорок лет, у меня дочь в девятом классе и второй год спокойной жизни. Я это заработала.

Она снова взялась за нож.

— Вы ходите, — сказала она. — Ходите, сколько надо. Только садитесь уже за стол по-человечески, а не в прихожей.

К матери Астахов поехал в первых числах ноября.

Нина Егоровна встретила его в дверях и первым делом сказала:

— Тебя восстановили.

— Восстановили.

— Мне тётя Люба сказала. Она мне звонила.

— Тётя Люба звонила вам?

— Она мне с апреля звонит раз в две недели, — сказала мать спокойно. — Мы с ней договорились.

Астахов постоял в прихожей.

— Мам.

— Разувайся.

Они сели на кухне. За окном шёл первый снег — мокрый, ноябрьский, тающий на асфальте, — и Нина Егоровна поставила чайник и достала варенье.

— Ну, — сказала она. — Ты решил?

— Нет.

— Год прошёл.

— Прошёл.

Мать села напротив.

— Я тебе не тороплю, — сказала она. — Я тебе про другое хочу сказать. Я в октябре, пока тебя проверяли, две недели не спала, и надумала одну вещь.

— Какую?

— Что я двадцать восемь лет думала не в ту сторону, — сказала Нина Егоровна. — Я всё думала: соглашаться или отказаться. А это, Миша, вообще не тот вопрос.

— А какой?

— А такой, что с ними невозможно договориться о безопасности, — сказала мать. — Отец договорился — и Витя погиб. Настя отказалась честно — и её не стало. А ты вообще ни то ни сё, и тебя за этот год чуть не посадили и чуть не убили дважды.

Она разлила чай.

— Из чего я делаю вывод, — сказала она, — что дело не в них.

Астахов поднял голову.

— Мам.

— Ты подумай сам, — сказала Нина Егоровна. — За этот год всё, что с тобой было, шло не от них. Ни один из тех, кого ты брал, не был из ихних. Это всё были люди, Миша. Наши, обыкновенные, из этого города.

— Один был не человек.

— Ну один, — сказала мать. — А остальные?

Она посмотрела на него.

— Я к чему веду, — сказала она. — Не решай про них, пока не поймёшь, кто пишет письма. Потому что мне кажется, что это разное, и что ты это перепутал, и что перепутала я, когда двадцать восемь лет боялась не того.