Книга Тот, кто обещает, страница 13 – Александр Фрост

— Что?

— Дед пишет в феврале девяносто восьмого, за неделю до того, как к нему пришли. — Пашка нашёл строчку пальцем. — Вот: «Ходил в Заречье, к тихой в роще. Стоит. Спрашивал её про новое в городе, она не ответила, они не отвечают. Ушёл ни с чем».

— И?

— И через две страницы: «Мельком видел в городе человека, которого не могу вспомнить. Помню пальто. Записываю, потому что дед мой велел записывать таких, даже если кажется, что показалось».

Пашка поднял голову.

— Он видел его до того, как тот пришёл, — сказал он. — За неделю.

— Смотрел, — сказал Астахов.

— Смотрел, — кивнул Пашка. — Как этот твой писатель писем. Только тот на рынок смотрел, а этот на нашего деда.

Астахов сидел в кресле, положив руки на подлокотники.

— Паш. Это разные.

— Я понимаю, что разные, — сказал брат. — Я не дурак, брат, я в подвале три месяца сижу. Я вот к чему: они оба сначала долго смотрят. Все они сначала долго смотрят.

Он захлопнул тетрадь.

— И вот что я тебе скажу, — сказал Пашка. — Я четыре месяца назад в Волоцке пол пилил и думал, что я никто и звать никак. А теперь я сижу в этом подвале и знаю то, чего в городе, кроме тебя, никто не знает. И знаешь, что мне от этого?

— Что?

— Страшно, — сказал Пашка. — Мне, брат, каждую субботу отсюда домой идти страшно. Потому что я теперь понимаю, каково им было. Всем этим, из книги. Сидеть тихо и ждать, что однажды кто-то посмотрит.

Женщину нашли двадцать девятого октября, и нашли по обуви.

Полуботинок тридцать восьмого размера, подошва «Мида», модель прошлого года, продавалась в трёх магазинах города. Лида по рисунку износа дала «носили не больше двух месяцев». Шмелёв, всё ещё гражданский и всё ещё с палкой, обзвонил магазины и выяснил, что за август-сентябрь таких продано девятнадцать пар, из них восемь — по картам.

Кожухарь проверил восемь.

Седьмой оказалась Изотова Марина Валерьевна, тридцати восьми лет, оператор call-центра, проживающая на Кедрина, 40.

В её квартире нашли: три заказных письма с тем же шрифтом, распечатанный список из восьми строк, кухонный молоток с деревянной ручкой, отмытый, но не до конца, и тетрадь, в которой она вела наблюдения — по датам, по адресам, аккуратным круглым почерком.

Она не отпиралась ни минуты.

Астахов присутствовал на допросе как лицо, ознакамливаемое с материалами, — формулировка, которую Кожухарь придумал сам и в которой не было ничего противозаконного, если не вглядываться.

Изотова сидела прямо, положив руки на колени.

Ей было тридцать восемь. Худая, аккуратная, в вязаной кофте, с волосами, собранными в хвост.

— Расскажите, что произошло восьмого октября, — сказал Кожухарь.

— Я пришла к дому в Слободе около семи, — сказала Изотова. — Дверь была уже открыта, я подумала — сломали ветром. Я вошла и увидела свет внизу.

— Вы спустились?

— Да.

— Зачем?

— Затем же, зачем шла, — сказала она. — Мне написали, что в этом доме что-то есть.

— Что вы увидели?

— Мужчину, — сказала Изотова. — Он стоял между полками, спиной, с фонарём, и что-то доставал. Я его окликнула. Он повернулся.

Она замолчала.

— Продолжайте.

— Я решила, что это один из них, — сказала она. — Он был большой, в резиновых сапогах, лицо всё в тени, потому что фонарь у него был в руке снизу. И он на меня пошёл.

— Он вам угрожал?

— Он сказал: «Ты кто такая?» — Изотова смотрела в стол. — И пошёл. Я думаю, он просто испугался не меньше моего.