Книга Неправильное лицо, страница 3 – Александр Фрост

Он посмотрел на напарника.

— Ты понимаешь, что это значит? — сказал он.

— Что у меня раскрываемость.

— Что тебя стали объяснять, — сказал Шмелёв. — Раньше говорили: «Астахов пашет». А теперь: «Астахов чует». Это, брат, разница между сотрудником и легендой отдела.

Он отвернулся к монитору.

— А легенды долго не работают, — сказал он. — Их или на повышение, или под проверку.

Гаевого Романа Валентиновича Астахов нашёл в тот же вечер, у подъезда дома сорок по улице Кедрина.

Он сидел на лавочке с собакой — старым, толстым, седым спаниелем, — и не гулял, а именно сидел, как сидят люди, которым не хочется домой.

Ему было двадцать девять. Высокий, худой, в толстовке не по сезону.

— Роман Валентинович?

Гаевой поднял голову, и Астахов увидел то, что искал: серые от недосыпа веки, кожа как бумага, и взгляд, который цепляется за лицо и держится дольше, чем нужно.

— Я всё сказал, — сказал Гаевой.

— Не всё.

— Я сказал всё, что у меня есть, — сказал он с бессильной злостью. — Я три раза приходил. Меня отправили к психологу. Психолог написала, что у меня стресс.

— У вас не стресс.

Гаевой замер.

Он смотрел на Астахова секунды три.

— Что вы сказали? — проговорил он.

— Я сказал, что у вас не стресс, — сказал Астахов. — И что вы видели ровно то, что видели, и что вы не сумасшедший.

Спаниель тяжело слез с лавки и подошёл обнюхать чужие ботинки.

— Вы кто? — сказал Гаевой.

— Астахов Михаил Сергеевич. Майор, третий отдел. Дело ведёт не я.

— А зачем вы тогда?

Астахов сел на лавку в метре от него.

— Затем, что вы сказали два слова, которые я слышал за три года пять раз, — сказал он. — «Лицо неправильное» и «шевелилось».

Гаевой очень медленно поставил локти на колени.

— От кого? — сказал он.

— От одной девушки девятнадцати лет, — сказал Астахов. — От её матери. От врача скорой помощи, которая полгода вела тетрадь и проверялась у трёх неврологов. И от слесаря, который за месяц до смерти спросил у брата, можно ли официально прийти в полицию, если увидел то, чего не бывает.

Он посмотрел на Гаевого.

— И от себя, — сказал он.

Собака села между ними.

Гаевой не двигался очень долго — минуту, может, полторы, — и Астахов ждал, потому что за три года выучил: это не пауза, это когда у человека внутри рушится то, на чём он держался.

— Я две недели не сплю, — сказал наконец Гаевой.

— Знаю.

— Я купил в аптеке эти, которые без рецепта. Не помогают.

— Не помогут.

— Я в понедельник записался на МРТ, — сказал он. — Платно. Восемь тысяч. Я решил, что у меня опухоль.

— Вам её не найдут, — сказал Астахов.

Гаевой поднял голову, и лицо у него было такое, что Астахов на секунду пожалел о своей прямоте.

— Тогда что со мной? — сказал он.

Астахов помолчал.

Он думал об этом всю дорогу сюда и придумал восемь способов начать, и все восемь были плохие.

— С вами то же, что со мной, — сказал он. — И я вам про это расскажу. Не сегодня и не тут.

— Почему не сегодня?

— Потому что вам сначала надо поспать, — сказал Астахов. — Вы двое суток не спали?

— Четверо.

— Тогда так. — Астахов достал визитку и написал на обороте второй номер. — Сегодня вы идёте домой и ложитесь. Завтра в семь вечера я к вам приеду, и мы сядем на этой лавке, и я вам расскажу всё, что знаю.

Гаевой взял карточку.

— А если я до завтра...

— Что?