Книга Своею рукой, страница 9 – Александр Фрост

— А кто?

Ольга Тимофеевна посмотрела ему в лицо.

— Свои, — сказала она.

На восьмую ночь он не спал.

Астахов лежал в темноте — сосед у окна храпел, парень с руками бормотал во сне — и листал в телефоне фотографии дедовых тетрадей, которые Пашка отснял в прошлом году, все двенадцать, страницу за страницей.

Он искал слово «Бережной».

Он нашёл его в третьей тетради, за восемьдесят девятый год.

«4 апреля. Ездил в Ключи. Хоронили Бережного Игната Саввича, ему было восемьдесят четыре.

Он последний, кто вёл там по-настоящему. Сыновья не пошли: старший в райпо, младший непонятно.

На поминках подошёл ко мне младший, Тарас. Ему лет сорок. Спросил, правда ли, что у нас в роду книга.

Я сказал: правда.

Он спросил: а можно посмотреть.

Я сказал: нет.

Он не обиделся. Он сказал: «Егор Кузьмич, я и так знаю, что там написано про нас. Отец мне рассказал в двадцать лет».

Я спросил: и что ты про это думаешь?

Он ответил ровно вот так, и я записываю дословно, потому что меня от этого до сих пор знобит:

«Я думаю, что там всё правильно и что кто-то должен это делать».

Больше мы не разговаривали. Я уехал вечерним автобусом.

Пишу для тех, кто будет после: если этот человек когда-нибудь придёт к вам и станет говорить про порядок — не спорьте с ним и не объясняйте. Он не сумасшедший и его не переубедить. Уходите и запирайте дверь.»

Астахов лежал в темноте с телефоном на груди.

За окном была ночь, в коридоре кто-то ходил, у соседа пикала капельница.

Он открыл фотографию ещё раз и перечитал.

«Ему лет сорок».

Восемьдесят девятый год плюс тридцать шесть.

Семьдесят шесть.

Или семьдесят девять, если деду показалось.

Шмелёву он рассказал в октябре, на Тополиной.

Шмелёв приехал в субботу с двумя пакетами еды, обнаружил Симоненко, оценил обстановку, сказал, что теперь понимает, почему Астахов не торопится обратно, и был немедленно накормлен.

Потом они вышли на крыльцо, потому что Астахову было велено сидеть, а он хотел воздуха.

— Костя.

— Ну.

— Ты в июле задал вопрос, — сказал Астахов. — И я тебе ответил: так надо, это написано.

— Помню, — сказал Шмелёв. — Ты мне строчку прочитал. Я её, между прочим, наизусть выучил, я её три месяца в голове верчу.

— Так вот, — сказал Астахов. — Я неправильно её понимал.

Он рассказал.

Он рассказал про «своею рукой» — что это не про себя, а про род. Про то, что в каждом поколении находится человек, который принимает приговор буквально. Про то, что этих людей за двести лет было девять и что девять — это не совпадение цифр, а один и тот же счёт с двух сторон.

Про то, что такого человека не чует дворник с Полевой, потому что он не идёт к решению — он его давно принял.

Он не назвал ни Ольгу, ни Бережных.

Шмелёв слушал, сидя на ступеньке, и смотрел во двор, где Пашка колол дрова.

— Мишань, — сказал он, когда тот замолчал. — Я тебе сейчас скажу как розыскник, ладно? Без всего остального.

— Говори.

— У тебя есть серия, — сказал Шмелёв. — Одинаковый почерк, одинаковый круг потерпевших, растянуто на десятилетия. Это, между прочим, не мистика. Это самый обычный серийник, только с идеологией.

— Я знаю.

— Ни хрена ты не знаешь, — сказал Шмелёв. — Ты про него думаешь как про рок. Как про погоду. А он — человек, Мишань. Ему восемьдесят лет. Он ездит на чём-то, живёт где-то, чем-то платит и что-то ест.