Книга В одну точку, страница 14 – Александр Фрост

— И?

— И вы там были не хозяин, — сказал Ильчук. — Вы там были при книге. Как сторож при рынке.

Он посмотрел Астахову в лицо.

— А теперь это в гараже на Литейной, — сказал он. — В обыкновенном железном гараже, который снял ваш брат за шесть тысяч в месяц. И оно там лежит на полках, и вы туда приходите с ключом от навесного замка.

Он развёл руками.

— Это же то же самое, — сказал Ильчук. — И совсем не то же самое.

Астахов молчал.

— Я про себя знаю, как это работает, — сказал Ильчук. — Я три года думал, что я живу в его квартире. И только в прошлом году понял, что квартира просто квартира, а живу в ней я.

Тридцать первого декабря Астахов был на Тополиной.

Дом стоял чёрный, с провалившейся крышей над сенями, обнесённый лентой.

Он приехал не за этим.

Он приехал забрать книгу — она две недели пролежала в подвале, потому что вывозить её было некуда, а теперь Пашка нашёл гараж на Литейной, сухой и с железной дверью, и туда решили перевезти всё.

Они грузили четыре часа.

Четыреста шестьдесят книг. Пятьдесят одна тетрадь. Жестянки. Ящик с железом. Шесть коробок Гринько и седьмая, куда Астахов сложил заключение Гуцу, фотографии оконной рамы и объяснение Симоненко.

Картотека.

Ватман сняли последним, свернули в трубку и перевязали бечёвкой.

— Всё, — сказал Пашка, закрывая борт. — Брат, а знаешь, что смешно?

— Что?

— Дед писал: книга должна иметь возможность переехать, — сказал Пашка. — Она девяносто лет лежала в этом подвале и никуда не ехала.

Он захлопнул дверцу.

— А теперь поехала, — сказал он.

Человек в пальто пришёл двадцать девятого декабря.

Астахов увидел его на улице, у гаражей, куда перевезли книгу, — он стоял метрах в тридцати от железной двери, руки в карманах, без шапки, и снег на нём не таял.

Астахов подошёл сам.

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич.

— Здравствуйте.

— Я на две минуты, — сказал человек в пальто. — Я не по делу и мне ничего не нужно.

— Тогда зачем?

— Затем, что мне нужно, чтобы вы знали одну вещь, — сказал он. — Ваш дом сожгли не мы.

Астахов молчал.

— Я понимаю, что вы это уже установили, — сказал человек. — И я знаю, что вы знаете, кто это сделал. Я пришёл не сообщить, а обозначить.

— Обозначить что?

— Что мы не имеем к этому отношения, — сказал он. — И что мы не имели отношения ни к вашей сестре, ни к женщине на Стеклова, ни к слесарю с Литейной в октябре двадцать четвёртого.

— Вы поставили метки.

— Мы ставим метки, когда видящего не стало, — сказал человек в пальто. — Я вам это объяснял три с половиной года назад в роще. Метка — это учёт, а не причина.

Он чуть повёл плечом.

— За октябрь двадцать четвёртого по вашему городу у нас шестнадцать записей, — сказал он. — Из них наших три. Слесарь с Литейной не наш.

— А чей?

— Вы знаете чей, — сказал человек.

Он помолчал.

— И вот вторая вещь, ради которой я пришёл, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы поняли, как это выглядит с нашей стороны.

— Как?

— Мы ведём учёт двести лет, — сказал человек в пальто. — И двести лет из наших списков исчезают люди, которых мы не трогали. Мы называем это чужой записью. Их девять.

— Их больше.

— У нас девять, — сказал он. — Мы считаем только тех, кто был в списке. Он берёт и тех, кто в список ещё не попал.

Он посмотрел на Астахова, и в этом взгляде впервые за три с половиной года было что-то, чему Астахов не сразу нашёл название.