Книга Лис. Тени моего сердца, страница 167 – Марина Альте

Минуту она смотрит на меня как на умалишённую. В её глазах немой вопрос: «Детка, такой самец к тебе ломится, стены крушит, а ты в шкаф прячешься?»

— Ладно, ладно, — наконец кивает она, сдаваясь под моим безумным взглядом. — Пойду, выпровожу красавчика, а то он нам всё здание по кирпичикам разберёт.

Сглатываю ком в горле, но он застревает где-то в гортани ледяным булыжником. Меня колотит так, что зубы едва не выбивают дробь. Кажется, если я сейчас шевельнусь, кожа просто треснет от этого напряжения и колючих мурашек.

Алевтина Андреевна оставляет меня на кухне, и я буквально вжимаюсь в стену, врастая в холодный кафель. Считаю каждый её шаг к прихожей, боясь даже вдохнуть. Ладонь намертво прижата ко рту, я чувствую на губах соль и резкий металлический привкус — я так сильно прикусила язык, чтобы не завыть от ужаса, что прокусила его до крови.

И вот оно. Резкий щелчок замка и звук распахнувшейся двери. Ощущение такое, будто сорвали засов с клетки голодного хищника. Теперь между мной и этим зверем — всего пара метров старой хрущёвки и ничего не подозревающая старушка.

«Вот тебе и офицер, Ася! Спряталась за спину божьего одуванчика!» — мелькает едкая мысль, но на самобичевание нет времени. Его голос, низкий, рокочущий, на самой грани хрипа, заполняет всё пространство, вытесняя кислород:

— Матушка, соседку свою не видала?

— Нет, милок, — голос Алевтины Андреевны звучит потрясающе чисто.

Господи, по вам реально театр плачет! Я сама на секунду поверила, что меня здесь не существует.

В наступившей тишине я слышу, как он дышит. Тяжело, мерно, будто хищник, принюхивающийся к следу. Я кожей чувствую, как он втягивает воздух на моём затылке, точно так же, как тогда, в номере отеля. От предчувствия сводит челюсть, ноги окончательно превращаются в вату, и я беззвучно оседаю на пол, забиваясь в щель между холодильником и мойкой.

И вдруг — тихий, издевательский смешок. Этот звук бьёт сильнее пули. Я почти воочию вижу его звериную усмешку, от которой раньше всё внутри вибрировало, а сейчас — крутит, как на чёртовом колесе.

Он понял. Сука, он всё понял.

Воображение мгновенно рисует финал моего «побега»: он врывается на кухню, хватает меня за шкирку, как нашкодившего щенка, и волочит к машине. Запихивает в багажник, увозит в лес, где из свидетелей только молчаливые ёлки и моя персональная могила, вырытая, конечно, по всем правилам «джентльменского» этикета.

Я уже начинаю судорожно вспоминать начало молитвы, как Макс, вдруг произносит:

— Скажи этой Зайке, что у неё хвостик из-за угла торчит. А ещё вот… передай,— доносится шорох бумаги,— И это… ты её печеньем-то не балуй, а то в патрульную тачку задом не влезет.

— Передам…— отзывается старушка, а сразу после гулкое подъездное эхо его шагов.

Он уходит. Уходит? Реально?!

Я подрываюсь с пола, не веря собственным ушам. Сердце всё ещё колотится о рёбра, как кувалда, но тяжёлые шаги в подъезде неумолимо затихают. Слышу, как Алевтина Андреевна закрывает входную дверь на все обороты. Шарканье её тапочек приближается, а я уже прилипла к окну. Осторожно, одними кончиками пальцев, отгибаю плотную штору на пару миллиметров — ровно столько, чтобы осмотреть двор.

Вижу его. Он чеканит шаг, как заведённый механизм. Весь — сплошной комок нервов и литой ярости. Клянусь, на таком расстоянии я кожей чувствую, как у него вены на висках вздуваются от напряжения. Он ныряет в свою тачку, захлопывая дверь с таким грохотом, что я невольно вздрагиваю.