Книга У тебя нет выбора, страница 200 – Даша Коэн

— М-м...

— И пойми меня правильно, милая. Я не прошу у тебя принимать решение прямо сейчас. Боже упаси! Я просто хочу, чтобы ты знала — я рядом. И я всегда приду к тебе на выручку. Но так ведь нельзя! Ты посмотри, что он творит. Кирюша уже почти месяц живет в больнице. К ней прикасаются чужие и равнодушные руки персонала, а не любящие ладони родной бабушки. И все это по указке твоего мужа. Ему совершенно плевать, что его дочь не знает нежности и ласки!

— Я думала, Сергей живет здесь же.

— Но он не занимается дочерью, Настя! От слова «совсем». Он все время висит на телефоне, решая свои архиважные рабочие вопросы. Ему не до ребенка, которому нужна любовь двадцать четыре на семь! А дальше, что будет? Когда тебя вообще выпишут? Неизвестно. Может, через месяц или даже через два. А потом? Ведь нужен будет дневной стационар или домашняя реабилитация, где совершенно не будет места грудничку.

— Никто ведь не запрещает вам помогать мне, — отмахнулась Настя, устало потирая виски пальцами, но моей матери было насрать на ее состояние. Она втопила пятую космическую и не собиралась тормозить до тех пор, пока не достигнет своей цели.

— Но когда это будет? — прошипела Едена Панарина. — А ребенок уже сейчас испытывает дефицит тепла. Я заклинаю тебя, поговори с ним! Скажи, чтобы он отдал мне девочку. И я обещаю, что ежедневно буду привозить ее к вам в гости. И тогда все будут счастливы...

Сука!

Я сделал несколько шагов назад, а затем намеренно громко заговорил в трубку, изображая оживленную беседу по телефону.

— Да, хорошо. Держите в курсе. Да! Отлично! Все, на связи.

И только тогда стремительно вошел в палату, где мне наигранно весело улыбнулась мать. Настя же хмурилась, комкая в тонких пальцах свою больничную сорочку. Но молчала. Спустя минуту к нам вернулся и мой отец, тоже ссылаясь на звонок по работе. А спустя еще четверть часа, понимая, что милый семейный диалог не клеится, мои родители убрались восвояси.

Я любезно их проводил до выхода из отделения.

А затем без какого-либо колебания или внутреннего надлома отдал приказ внести Елену Панарин в «черный» список посетителей и более ее сюда не впускать.

Конечно, уже на следующий день эта женщина едва не учинила скандал на входе, когда поняла, что ей категорически не рады. А потом вызвонила меня и потребовала объяснений. Я же хотел лишь одного — больше никогда не видеть эту самку человека.

Мать — это почетный титул. И его еще нужно было заслужить. И нет, мне было не стыдно и ни капельки ее не жаль. Ибо не было ее поступку оправдания. Никакой мнимой заботой или любовью к внучке в ее случае здесь даже и не пахло. Ей тупо приспичило. Ей понадобилась игрушка, и она хотела получить ее любой ценой.

Точно так же, как это сделал когда-то и я.

А теперь один монстр равнодушно жрал другого, охраняя свои бесценные сокровища — Настю и нашу дочь.

Что же до отца?

Блядь, ему было в высшей степени до пизды на все эти страсти мадридского двора. Для вида он пару раз позвонил мне, умоляя сменить гнев на милость, но не потому, что это ему было действительно нужно. А потому, что жена ему банально выебала мозги. Потом приехал лично, выспался, за что опробилась его благоверная, выпал в нерастворимый осадок и отчалил восвояси.

И все.

На этой минорной ноте внезапная любовь и отчаянное рвение воспитывать мою дочь у Елены Панариной отвалилось, как засохший лишай. Что же до Насти? Ну, я про мать ей ничего не сказал. А она и не спрашивала. На том и забуксовало благополучно.