Книга Я тебя не любил..., страница 85 – Даша Коэн

Где сердце бьется чаще.

Где любишь только себя.

Где закрываешь глаза и чувствуешь.

Где больше не плачешь оттого, что тебе разбили сердце вдребезги.

Где месть некогда любимому человеку стала слаще всего: искренних чувств и эмоций, веры во что-то чистое и настоящее, желаний найти того единственного, кому ты будешь безоговорочно нужна.

Просто так.

Потому что ты — это ты. А не переломанная под чьи-то персональные запросы кукла.

Именно эти все непостижимые противоречия в моей шальной голове заставили меня промолчать тогда, когда Паша закрывал за нашими спинами дверь в уборную.

А затем я лишь до боли закусила нижнюю губу, позволяя крутануть меня на месте и толкнуть к мраморной раковине.

А дальше мне осталось только умирать.

Потому что Сенкевич, жестко прихватив меня за шею, принялся медленно поднимать подол моего платья. Под которым сегодня совсем не было никакого белья.

Он настоял.

— Детка, разве ты не в курсе, что под шелковые платья-комбинации надевать исподнее — это моветон?

— Нет, но…

— Ну таки не позорься, — щелкнул он пальцами возле моего прибалдевшего лица.

— Тем более, мне проще. Я весь вечер буду хотеть тебя трахнуть, а потом сойду с ума.

И сейчас именно этим он и занимался, утягивая в омут безумия и меня саму.

Паша уже оголил полностью мои ягодицы. И уже высвободил свой напряженный член из брюк, ударяя раскаленной головкой по моим разбухшим складочкам.

— А если нас кто-нибудь услышит? — дернулась я в его руках.

— Этот их проблемы, моя хорошая. Никто не имеет права ломать твой кайф.

Запомни — никто! Ни дурные мысли, ни дурные люди.

— Но это общественное место, Паш, — захныкала я, но повела бедрами, ощущая, как он уже наполовину скользнул в меня.

— Значит, сделаем это быстро и незаметно, да? — рассмеялся он, в одно мощное движение насаживая меня на себя так, что у меня подкосились ноги от острой стрелы наслаждения, ударившей меня точно между бедер.

— Я не смогу, — прохрипела я и зажмурилась.

— Я смогу…

И Сенкевич принялся вколачиваться в меня так жадно и требовательно, что из моей головы вылетели абсолютно все мысли. И стало вдруг так до звезды, где именно мы занялись развратом, что на глаза от собственной беспринципности навернулись слезы.

А по бедру потекла капелька моей смазки, так стремительно я летела в свой персональный рай.

Смотрела на свое отражение и еще сильнее заводилась. Рука Паши все еще жестко фиксировала меня за шею. Одна бретелька моего платья соскользнула с плеча, оголяла полностью обнаженную грудь и затвердевший сосок.

Взгляд поплыл.

Рот накрашенный ярко-алой помадой, приоткрылся.

Всхлипнула.

И тело загудело, а затем дернулось от первой судороги накрывающего меня оргазма.

Будто бы молотом по мозгам — размазало в кашу и я, не в силах сдержать крик эйфории, прикусила ребро ладони, мощно сокращаясь на огненном стволе, что все еще поршнем вбивал в меня Сенкевич.

— Охуенно, малышка, — хлестко ударил меня по ягодицам Паша, а я закатила глаза, одновременно с обжигающей болью чувствуя, что мне так преступно хорошо.

И рыдать хочется.

— Просто охуенно! — шипел Сенкевич кончая.

— Бо… же…

Дышать тяжело. Сердце на износ трепыхалось. Кровь вскипела. Мозг пребывал в отключке.

Чума!

Чума на мою голову.

— Я не смогу отсюда выйти, Паш, — шептала я, кода уже спустя несколько секунд, парень деловито крутил меня в своих руках, поправляя платье и прическу.