Книга Молчание нимфы и мечты орка, страница 56 – Лина Ровак

Он отпил из кубка большой глоток, почти залпом.

— Я не хотел его казнить. Я пытался найти другой выход. Изгнание. Заточение. Что угодно. Но он не оставил мне выбора. После покушения на короля приговор может быть только один. Таков закон.

Он замолчал, вертя кубок в руках. Огонь камина отражался в его глазах, и в этом свете они казались не золотыми, а почти чёрными.

— Ты знаешь, как я стал королём? — спросил он вдруг.

Лиара чуть наклонила голову. Она знала обрывки от Гарры, из книг, из случайных фраз. Но она хотела услышать от него.

— Мой отец был великим воином, — начал он, и его голос стал глуше, словно каждое слово приходилось вытаскивать из глубины прошлого — Великим. И жестоким. Он считал, что нежность это слабость. Что любовь это яд, который разъедает душу воина. Он никогда не обнимал меня. Никогда не говорил доброго слова. Когда мне было пять лет, он приказал бросить меня в яму с волками. Сказал: «Выживешь — будешь наследником. Сдохнешь — значит, такова твоя судьба».

Лиара замерла. Она слышала эту историю от Гарры. Но одно дело слышать от травницы, и совсем другое от него самого.

— Я выжил, — продолжал он, и в его голосе не было гордости. Только усталость — Убил двух волков обломком кости. Выполз на рассвете, весь в крови. Отец посмотрел на меня и кивнул. Просто кивнул. И ушёл.

Он отпил ещё.

— Когда мне было десять, он отправил меня в первый набег. Я не хотел убивать. Я боялся. Но он сказал: «Если вернёшься без трофея — лучше не возвращайся вообще». Я вернулся с головой врага. Меня тошнило всю ночь. Отец сказал: «Привыкай».

Огонь потрескивал в камине. Лиара слушала, боясь пошевелиться.

— Когда мне было пятнадцать, он приказал мне казнить пленного. Собственноручно. Пленный был мальчишкой, младше меня. Он плакал и просил пощады. Я умолял отца не заставлять меня. Отец сказал: «Если ты не убьёшь его, я убью вас обоих». Я убил. И что-то во мне умерло в тот день. Навсегда.

Гор'тах замолчал, глядя в огонь, и Лиара увидела, как по его щеке скатилась слеза. Одна единственная. Он не вытирал её, возможно, даже не замечал.

— Когда отец умер, я не плакал. Я думал, что должен плакать, всё-таки он был моим отцом, но не мог. Он убил во мне эту способность. Он сделал меня таким же, как он сам: жестоким, холодным, не умеющим любить.

Он повернулся к ней, и в его глазах была такая мука, что Лиара чуть не отшатнулась.

— А потом появилась ты.

Она затаила дыхание.

— Ты, со своим молчанием, со своей гордостью, со своим страхом. Ты, которая не боялась меня сначала. А потом забилась в угол, и я увидел себя твоими глазами. Чудовище. Тюремщик. То, чем я стал.

Он опустил голову.

— Я не знаю, что такое любовь. Меня никогда не любили кроме кормилицы, но она умерла. Я не знаю, как быть нежным. Я не знаю, как заботиться. Всё, что я делаю, это неправильно. Я приношу тебе цветы, а ты голодаешь. Я даю тебе книги, а ты смотришь на меня с ужасом. Я строю тебе стеклянный купол, а ты всё равно хочешь домой.

Он замолчал. А потом сказал тихо, почти шёпотом:

— Я так устал быть чудовищем. Я не хочу им быть. Но я не знаю, как стать кем-то другим.

В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как потрескивают угли в камине.

Лиара смотрела на него. На этого огромного, страшного, сломленного мужчину, который сидел перед ней и плакал, сам того не замечая. И вдруг она поняла: он никогда никому этого не рассказывал. Никому и никогда. Ни Груну, ни Гарре, ни своим генералам. Он носил это в себе всю жизнь. Боль, стыд, одиночество маленького мальчика, которого бросили в яму с волками.