Книга Ты моё проклятие, страница 107 – Анастасия Итрухина

— Все будет хорошо, – прошептала я ему, глядя в темноту. – Я обещаю. Ты будешь счастлив. А я... я буду всегда с тобой. Просто... по-другому.

И впервые за долгое время я закрыла глаза и уснула глубоким, безмятежным сном, пока за окном занимался новый день – день, который я получила в подарок.

Последний месяц беременности был похож на хождение по острию ножа. Каждый день я носила в себе двойное чудо – жизнь и предстоящую смерть. Это знание больше не пугало, а придавало каждому моменту особую ценность. Я замечала все: как осыпаются лепестки с цветущей груши за нашим окном, как пахнет дождем, нагретая солнцем земля, как смеется Максим, обсуждая с Ирой какие-то мелочи. Я впитывала этот мир, зная, что скоро он станет мне недоступен.

Мы с Максимом решили не узнавать пол ребенка. Это была моя просьба – я хотела чистой, ничем не омраченной тайны, последнего сюрприза, который приготовила мне судьба. Я ждала дня родов с горькой и нежной улыбкой.

Июнь выдался на редкость теплым. Утро началось с тихой, но настойчивой тянущей боли внизу живота. Я лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к этому новому чувству, и сердце мое забилось чаще не от страха, а от осознания: началось. Моя главная миссия.

— Максим, – тихо позвала я.

Он проснулся мгновенно, как будто и не спал, его сон сразу сменился настороженным вниманием.

— Что? Что случилось?

— Пора, – просто сказала я, и моя улыбка была немного грустной, но абсолютно спокойной.

Его лицо на мгновение исказила паника, но он тут же взял себя в руки. Следующие полчаса прошли в суматошной, но слаженной подготовке. Звонок врачу, сборы, которые мы отрепетировали мысленно десятки раз. Я сидела на кровати, глядя, как он метается по спальне, и ловила каждое его движение, каждый взгляд, чтобы унести это с собой в вечность.

В роддоме меня поглотила рутина оформления, осмотров, мониторинга. Схватки нарастали, как морской прилив – сначала робкие волны, потом все более сильные и неумолимые. Боль была живой, плотной, она скручивала тело в тугой узел, заставляя забыть обо всем. Я дышала, как учили, концентрируясь на счете, на голосе Максима, который не отпускал мою руку. Его ладонь была якорем в этом бушующем море.

Но сквозь боль я чувствовала нечто иное. Острую, почти физическую боль предстоящей разлуки. Каждая схватка была не только шагом к встрече с ребенком, но и шагом к прощанию с ним, с Максимом, с этим миром. Я смотрела на его лицо, на его глаза, полные тревоги и любви, и мысленно прощалась. Запоминала каждую морщинку у глаз, как он прикусывает губу, когда волнуется, как его сильные пальцы сжимают мою руку.

— Ты молодец, – шептал он, вытирая платком мой лоб. – Так хорошо держишься. Я с тобой.

«Я знаю, – думала я, глотая слезы, которые он принимал за слезы боли. – Ты со мной до самого конца. И это мое утешение».

Врач констатировала быстрое раскрытие. Меня перевезли в родильный зал. Яркий, безжалостный свет, металлический блеск инструментов. Воздух гудел от напряжения. И тут боль перешла в другую фазу. Она уже не была волнами. Она стала постоянной, всесокрушающей стихией, белым шумом агонии, которая разрывала тело изнутри. Я не могла больше сдерживать крики. Они вырывались хриплыми, чужими звуками. Мир сузился до пятна света над головой и до невыносимого давления, которое грозило разорвать меня пополам.