Книга Ты моё проклятие, страница 92 – Анастасия Итрухина

Вода уже дошла до груди. Я попробовала поднять руки, но цепь не позволила поднять их выше головы. Неужели это всё? Сейчас я либо захлебнуться, либо усну в ледяной воде, но итог один. Пытаюсь зацепиться за стену, но пальцы онемели и не слушаются. Вода ласкает подбородок, глаза слипаются, и уже даже ничего не хочется. Дедушка машет мне с солнечной поляны, нажовывая передними зубами сорваный костерок. Улыбка наползает на лицо: сейчас опять спросит петушок или курица?

— Де-да. – хриплю и погружаюсь в темноту.

Сознание возвращалось медленно, нехотя, как будто выныриваешь из густого, вязкого тумана. Первым ощущением был уже не лед, а тепло. Затем — запах. Не плесени и ржавчины, а хлорки, лекарств и чего-то безлично-чистого. Я лежала на мягкой поверхности, укрытая легким одеялом. В глаза бил ровный красный свет — от какого-то прибора.

Я открыла глаза. Потолок был белым и ровным. Я в больнице?

Облегчение, острое и всепоглощающее, промыло меня изнутри. Я была жива! Меня нашли!

Я попыталась приподняться, но тело отозвалось свинцовой слабостью. Руки были перевязаны — там, где цепь впивалась в запястья. Я лежала и просто дышала, слушая ровный писк аппарата, прикрепленного к моему пальцу. В горле першило. Но это была такая досадная мелочь. Главное - я жива!

Дверь в палату тихо открылась, и вошла медсестра — молодая, с добрым, усталым лицом.

— О, вы пришли в себя! – обрадовалась она, подходя к койке. – Как себя чувствуете?

— Максим? – прошептала я, и голос мой был чужим, хриплым. – Где Максим?

— Ваш молодой человек? Он только что уехал, – пояснила медсестра, поправляя капельницу. – Не отходил от вас почти сутки. Совсем измучился. Пообещал быстро переодеться и вернуться. Не переживайте.

Я кивнула, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Он был здесь. Все это время.

Медсестра проверила показания на мониторе и улыбнулась:

— Волноваться нечего, знаете ли. С вами все в порядке. И с малышом тоже. Все стабильно.

Сначала ее слова не долетели до сознания. Потом отзвучали, как эхо. И, наконец, обрушились на меня всей своей тяжестью.

— С… с кем? – я уставилась на нее, не веря своим ушам.

— С малышом, – повторила она, думая, что я просто плохо расслышала. – Беременность по анализам приблизительно четвертая неделя. Все протекает хорошо, учитывая обстоятельства. Вам повезло.

Она что-то еще говорила — про анализы, про покой, — но я уже не слышала. Мир сузился до одного оглушительного факта. Я не просто выжила. Во мне была новая жизнь. Наш с Максимом малыш. Боги даровали мне свою искру, ибо все мы дети богов.

Шок сменился странным, трепетным ужасом. Ребенок. Я буду матерью. А Максим… Он станет отцом. Мысль об этом наполняла таким счастьем, что хотелось плакать. Но следом за ней поднялась старая, дремучая тень — мои принципы, устои, вбитые с детства. «Девка честь должна блюсти до брака». А я… я не просто нарушила этот завет, поддавшись чувствам. Теперь я ношу последствия этого нарушения под сердцем.

Сказать ему? Немедленно? Радость, которую я увижу в его глазах, манила, как огонек. Но за ней тут же вставал страх. А если он… если он подумает, что это ловушка? Что я пытаюсь принудить его к браку, пристегнуть его к себе этим ребенком? Мы и так прошли через столько испытаний, наш союз только окреп. Я не хотела, чтобы он женился на мне из-за чувства долга. Из-за ребенка.