Книга Сезон урожая, страница 159 – Бринн Уивер

Прекрасно знаю, что старик не смотрит, но я улыбаюсь и козыряю в камеру.

Стоит сжать дверную ручку, по венам тут же пробегает возбуждение. Такое не в моем стиле, поэтому я стою еще минуту, смакуя интересное ощущение. Настоящие эмоции так редко прорываются сквозь выращенную мной скорлупу. Врачи называют это уплощенным аффектом^[22]. Каждое выражение лица – реакции, улыбка, грустный взгляд, хмурые брови – будто картина на пустом холсте.

То, что я чувствую теперь, похоже на электрическую бурю.

Все так по-настоящему. Искусство смерти приближает меня к совершенству. Разрушение, чистейшая форма поэзии.

Смерть – единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым.

Я закрываю за собой дверь и делаю глубокий вдох. Возможно, так чувствуют себя набожные люди в церкви. Некое благоговение. Соответствие высшей цели. Единство с божественным. Я так редко входил в особняк. Это не то же самое, что смотреть через камеру. Знакомые предметы оживают. Запахи и звуки добавляют яркое новое измерение когда-то пиксельной перспективе.

Достав из кармана куртки пару одноразовых нескользящих бахил, я натягиваю их на мокрую обувь. А затем, бесшумно, шаг за шагом, следую за этими запахами и звуками по темному коридору, ведущему на кухню.

Остановившись на пороге, замечаю Артура. Он стоит у кухонного острова и насыпает сахар из зеленой сахарницы в чай. Я молча наблюдаю. Всегда ценил его утонченный вкус – кашемировый жилет, выглаженная рубашка на пуговицах под ним, оперная музыка, играющая через колонки. Даже его сахарница, крышка с нефритово-цветным кристаллом, которую он с изящной точностью ставит на место. Почему-то Артур хмурится и долго смотрит на нее. Затем снова снимает крышку и повторяет только что проделанные движения.

Он не помнит, что уже насыпал сахар.

Я жду, пока он заканчивает ритуал во второй раз, и выхожу на свет.

Артур вздрагивает, когда я снимаю шляпу и останавливаюсь. Узнает он меня не сразу. Досадно, мог ведь и забыть, но вскоре он говорит:

— Шериф Йетс. Что вы делаете в моем доме?

Я улыбаюсь. Но он не отвечает тем же.

— Извините, что вошел без предупреждения.

— Тогда почему все-таки вошли? Могли бы постучать. И у вас, несомненно, есть мой номер телефона.

— Это не тот визит, который можно предварительно обговорить.

Артур размешивает сахар и с подозрением смотрит на меня. Каждый удар ложки о фарфор возвещает о неминуемом.

— Понимаю.

Положив шляпу на столешницу, я подхожу на несколько шагов ближе. Артур пытается скрыть беспокойство, хватает трость, но не отступает. Музыка нарастает, сопрано и тенор поют с тревогой в голосах.

— Что слушаете? – спрашиваю я, останавливаясь в нескольких шагах.

— Вы пришли поговорить об опере?

— Нам многое стоит обсудить.

Артур трижды стучит ложкой о края чашки и кладет ее на блюдце. Он подносит чашку к губам медленно, осторожно, будто специально подразнивая меня.

— Это «Тоска» Пуччини^[24]. Вы не знакомы с оперой, не так ли?

Я усмехаюсь, засовывая палец в ремень.

— Нет, – признаю я. – Мне больше нравится кантри.

Так легко скользить в шкуру другой жизни, что я почти не чувствую, как она сжимается вокруг меня. Однако Артур все замечает. Он прекрасно знает, что любитель кантри не мог просто взять и просочиться в его логово.