Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 19 – Надежда Соколова

— Что это? — спросил он, и в его голосе было не любопытство, а что-то более серьёзное, что-то, что заставило меня насторожиться и обрадоваться одновременно.

— Повидло, — ответила я. — Джем. Мармелад. Попробуйте.

Он попробовал. Сначала повидло — намазал на хлеб, густо, щедро, откусил, прожевал медленно, вдумчиво, как пробуют вино, а не еду, — и я видела, как он замер, как что-то прошло по его лицу, как он отложил хлеб и посмотрел на плошку другими глазами. Потом джем — с целыми кусочками яблок, яркий, густой, янтарный, который блестел на ложке, как драгоценность, — и он ел его медленно, смакуя, закрывая глаза, как будто слушал музыку, а не пробовал еду. Потом мармелад — квадратики, обвалянные в сахаре, кисло-сладкие, тающие во рту, как воспоминание о детстве, — и он держал один квадратик в руке, и смотрел на него, и не ел, а просто смотрел, как смотрят на что-то невероятное, на что-то, чего не может быть. Он ел молча. Долго. И за это время я успела испугаться, обрадоваться, засомневаться, поверить. Потом он отложил ложку — аккуратно, без стука, — посмотрел на меня и сказал, и голос его был другой: не усталый, не вежливый, а деловой, точный, как у человека, который знает, что говорит:

— Я двадцать лет в торговле. Я видел варенье. Я видел вино. Я видел сыр. Но это… — он показал на плошки, и его рука дрогнула, — это я не видел. Это — новое. Это — дорогое. Это — то, что я могу продать в столице. Втридорога.

И я почувствовала, как что-то поднимается во мне — не гордость, не радость, а что-то большее: подтверждение. Подтверждение, что мы сделали не просто еду, а товар, что мы сделали не просто что-то для себя, а что-то для мира, что-то, что имеет цену, что-то, что можно продать, обменять, прожить. Астрид, стоявшая у печи — я не видела её лица, но слышала дыхание, — вдруг сказала, и в её голосе была та смелость, которая берётся из глубины, из уверенности, из знания:

— А сидр?

Корнелиус обернулся к ней — резко, как будто забыл, что она есть, что кто-то ещё есть в этой комнате, — и его глаза сузились.

— Какой сидр?

— Наш, — сообщила Астрид, и я видела, как она выпрямилась, как она стоит, как она говорит, — и это была не служанка, не беглянка, а хозяйка, женщина, человек. — Безалкогольный. Яблочный. С мёдом и корицей. Мы делаем его с осени. Он в холодной. Двенадцать больших бутылей и двадцать маленьких.

Корнелиус посмотрел на меня — долго, испытующе, как будто проверял, правда ли это, — потом на Астрид, потом снова на меня.

— Покажите, — сказал он, и это было не просьбой, а требованием, но я не обиделась, потому что понимала: так говорят люди, которые нашли что-то важное.

Я встала — быстро, легко, как будто ждала этого, — взяла фонарь, и пошла в холодную. Астрид — за мной, Сигрид — следом, и мы шли через двор, и снег скрипел под ногами, и мороз щипал щёки, и фонарь бросал жёлтый свет на белое, и тени двигались, как живые. В холодной было темно и морозно — изо рта шёл пар, и я чувствовала, как холод пробирается под одежду, под кожу, к костям, — и бутыли стояли в углу, покрытые инеем, золотистые сквозь мутное стекло, как сокровища, как что-то, что ждало своего часа. Я взяла одну — маленькую, — и стекло было холодное, обжигающее, и я вытерла её тряпицей, и понесла в дом, и чувствовала, как она тяжелеет в руках, как будто наполняется чем-то ещё, чем-то, что нельзя увидеть. Корнелиус ждал за столом — сидел неподвижно, как будто боялся спугнуть, — и я поставила бутыль перед ним, и откупорила, и пробка вышла с тихим хлопком, и налила в кружку. Сидр был прозрачный, золотистый, с лёгкой пеной сверху, и пахло яблоками, мёдом и корицей, и этот запах расходился по комнате.