Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 20 – Надежда Соколова

Корнелиус взял кружку — обеими руками, как берут что-то драгоценное, — понюхал, медленно, глубоко, втягивая запах, как втягивают воздух после долгого нырка, отпил. Замер. И я видела, как он замер: не телом, а чем-то внутри, как будто остановилось время, как будто он оказался в другом месте, в другом году, в другой жизни. Потом отпил ещё — уже не пробуя, а просто пья, просто наслаждаясь, — и поставил кружку на стол, и сказал тихо, почти шёпотом, как говорят о чём-то сокровенном:

— Это… — он замолчал, и я видела, как он ищет слово, как не находит, как берёт первое, что подходит, — … это лучше вина. Это — для детей, для женщин, для стариков. Это — то, что я продам в столице за бешеные деньги. Сколько у вас?

— Двенадцать больших, — сказала я, и голос мой был ровный, спокойный, хотя внутри всё дрожало. — Двадцать маленьких. Всё — на продажу.

— Всё беру, — сказал он, и в его голосе была не жадность, а решимость, та решимость, которая берётся из знания. — Всё. До последней бутыли. Плачу золотом. Сейчас.

Я посмотрела на Марту. Марта посмотрела на меня — и в её глазах было что-то, чего я не видела раньше: не расчёт, не холод, а что-то тёплое, почти нежное, как будто она гордилась, как будто она радовалась, как будто она наконец поверила, что мы не просто выживаем, а живём. Потом кивнула — коротко, по-своему, — и я знала, что это значит: да. Согласна. Продавай. Я повернулась к Корнелиусу.

— Хорошо, — сказала я. — Всё — ваше. Но — с условием. Вы вернётесь. Весной. С заказами. И с ценой. Настоящей. Не грабительской.

— Клянусь, — сказал он, и его рука легла на сердце, и в этом жесте была не театральность, а что-то старое, настоящее, как присяга. — Я — купец. Моё слово — золото. Я вернусь. Я привезу заказы. Я сделаю вас богатыми.

Он заплатил в тот же вечер — золотом, монетами, которые блестели на столе, как маленькие солнца, — щедро, больше, чем я ожидала, больше, чем мы смели просить. Варенье, повидло, джем, конфитюр, мармелад — всё ушло в сани, упакованное, уложенное, укрытое. Сидр — в соломе, в ящиках, в бутылях, обёрнутых холстиной, — тоже, и я видела, как Корнелиус трогает каждую бутыль, как проверяет, как будто боится, что что-то разобьётся, что что-то пропадёт. Купец уехал на следующее утро — рано, до света, когда небо было серым и снег казался синим, — с полными санями, с банками, с плошками, с мармеладом, с сидром, — и я стояла на крыльце и смотрела, как его сани исчезают за поворотом, в белом поле, как они становятся меньше, меньше, точкой, ничем. За моей спиной стояли пятнадцать человек. Пятнадцать. И все смотрели на меня — не на сани, не на дорогу, а на меня, — и в их глазах было что-то разное: у Астрид — гордость, у Сигрид — радость, у Марты — удовлетворение, у Сальмы — спокойствие, у Тирры — восторг, у Бертрана — молчаливое одобрение, у Гвен — что-то похожее на уважение, у Хельге — удивление, у Ивара — облегчение, у Ирмы — тихая улыбка, у Гуннара — расчёт, у Фелины — надежда, у Мариэль — любопытство. И я стояла и чувствовала, как что-то во мне растёт, как что-то наполняется, как что-то становится на место.

— Мы продали всё, — сказала Тирра, и её голос был звонкий, радостный, детский. — Всё, что сделали. И варенье, и сидр.

— Всё, — согласилась я. — И получили больше, чем просили.