Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 28 – Надежда Соколова

— Начинайте, — решила я, и голос мой был твёрдый, но внутри всё улыбалось. — Всё, что можно сделать сейчас, — делайте. Весной будет некогда. Весной — сад, огород, ярмарка. Весной — всё сразу.

И они начали. В тот же вечер. И дом наполнился запахами — яблок, мёда, корицы, дыма, — и эти запахи были как обещание, как предвестие, как что-то, что говорит: весна придёт, и мы встретим её готовыми. Они кивнули — молча, по-своему, как кивают те, кто понимает без слов, — и пошли на кухню, и я слышала, как они загремели котлами — тяжёлыми, чугунными, тёмными, — как зашумела вода — сначала тонкой струйкой, потом полной струёй, — как застучали ножи — тук-тук-тук, — и как дом начал наполняться запахами: яблок, мёда, корицы, гвоздики, дыма, — и эти запахи смешивались, и создавали что-то новое, что-то, что нельзя было купить, что-то, что мы делали сами. Я сидела за столом с Мартой и Гуннаром — втроём, над списками, над книгами, над цифрами, — и смотрела на список, который мы составили, и думала: вот. Ещё одно. Ещё одна зима, которая не проходит даром. Ещё одна возможность сделать что-то заранее — не в спешке, не в панике, не когда уже поздно, — а спокойно, с умом, с расчётом, с той медленной, глубокой работой, которая бывает только зимой.

Гуннар тем временем вёл другой список — список специй. Он открыл мешочки — холщовые, пыльные, пахнущие далёкими землями, — банки — стеклянные, с плотными крышками, — коробочки — деревянные, с резьбой, — которые мы купили осенью в Вельдене, и пересчитывал: пальцем, глазом, памятью. Корица — почти кончилась, осталось на дне, тёмный порошок, который пахнет сладко и остро. Гвоздика — есть, но мало, сухие звёздочки, тёмные, хрупкие. Ваниль — кончилась, остался только запах в пустой банке. Мускатный орех — есть, но мало, твёрдый, тяжёлый, как камень. Перец — есть, но не тот, который нужен: чёрный, крупный, но не тот, что даёт жар. Имбирь — есть, сушёный, но мало, тёмные пластинки, которые пахнут чем-то далёким, тёплым. Соль — есть, много, белая, крупная, надёжная. Сахар — мало, очень мало: белые крупинки, которые мы берегли, как золото.

— Корицу надо покупать, — сказал он, записывая, и перо скрипело, и чернила ложились ровно. — Гвоздику. Ваниль. Мускат. Имбирь. Перца — два вида. И сахар. Много сахара. Как только дороги откроются — поеду. Куплю. Привезу.

— А если не откроются? — спросила я, и голос мой был тихий, потому что я знала ответ, но хотела услышать его от него.

— Откроются, — ответил он, и в его голосе была не надежда, а знание. — Оттепель была. Значит, скоро весна.

Я кивнула — медленно, вдумчиво, — и посмотрела на список специй: короткий, но важный. Корица. Гвоздика. Ваниль. Мускат. Имбирь. Перец. Сахар. Всё то, что делает еду — вкусной. Всё то, что делает наши варенья, повидла, джемы, сидры — особенными. Всё то, чего нет у других — ни у купцов в Вельдене, ни у крестьян в деревнях, ни у кого. Всё то, что мы можем продать дороже. И я встала — тихо, легко, как будто что-то решила, — и пошла на кухню. Астрид и Сигрид уже вовсю работали. Астрид чистила яблоки — быстро, ловко, с привычной сноровкой, — и кожура падала длинной лентой, и яблоки становились белыми, гладкими, готовыми. Сигрид помешивала в котле — густую, тёмную массу, которая пахла мёдом и корицей, — и ложка двигалась ровно, ритмично, как будто сама знала, что делать. Тирра сидела рядом на табурете — маленькая, тёплая, живая — и смотрела, как они работают, и её глаза блестели, и я видела, что она запоминает, что она учится, что она тоже хочет. Фелина и Мариэль мыли банки — рядами, на столе, чистые, готовые, блестящие, — и вода плескалась, и стекло звенело, и это было как музыка. Ирма перебирала травы — для сидра, для повидла, для чего-то ещё, что она знала только сама, — и её пальцы двигались быстро, точно, как у музыканта. Гвен точила нож — вж-ж-ж, вж-ж-ж, — и этот звук был как метроном, как сердцебиение дома.