Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 31 – Надежда Соколова

Как только дороги стали проходимыми — снег осел, тракт очистился, и наши мужики, ездившие в деревню за новостями, вернулись с вестью, что ярмарка в Вельдене открывается через неделю, — к усадьбе приехали купцы. Двое. На двух телегах. Я увидела их издалека, с крыльца, куда вышла проветриться: две повозки, запряжённые сытыми, крепкими лошадьми, — тёмными, лоснящимися, с длинными гривами, — катили по дороге от тракта, и снег под колёсами чавкал, оседал, превращался в грязную кашу, и брызги летели в стороны, и всё это было так непохоже на тишину последних недель, что я сначала не поверила. Первую телегу я узнала сразу — это был Корнелиус Ванн, тот самый купец, который зимой сбился с дороги и увёз всё наше варенье, повидло, джем и сидр. Вторую я не знала: незнакомый мужчина, постарше, в дорогом тулупе — тяжёлом, тёмном, с меховым воротником, — с седой бородой, аккуратно подстриженной, сидел рядом с возницей и смотрел на наш холм с тем же выражением, с каким Корнелиус смотрел зимой: оценивающе, жадно, заинтересованно — но в этом взгляде было что-то ещё, что-то более холодное, более расчётливое, более городское.

Я спустилась с крыльца — медленно, спокойно, не показывая, что внутри всё дрожит от волнения, от надежды, от чего-то, что я не могла назвать. Гвен уже стояла у калитки — скрестив руки, прямая, как копьё, — и её лицо было непроницаемым, но я знала, что она готова: к чему угодно, к кому угодно. Бертран вышел из конюшни — не спеша, вытирая руки о тряпку, — и встал поодаль, у стены, и его молчание было как стена, за которой можно укрыться. Волки — Хельге, Свен и Андерс — показались из пристройки, молча, как всегда, и встали у сарая, чтобы видеть, чтобы быть, чтобы напомнить: мы здесь, мы рядом, мы не дадим в обиду. Марта вышла на крыльцо с полотенцем в руках — она всегда что-то делала, всегда держала что-то в руках, — и её глаза были острые, как иглы, и я знала, что она уже считает, уже прикидывает, уже решает. Дом почувствовал гостей раньше, чем я успела сказать слово: ставни приоткрылись, занавески шевельнулись, и я знала, что за ними — лица, глаза, уши: Астрид, Сигрид, Сальма, Тирра, Фелина, Мариэль, Ивар, Ирма, Гуннар, — все, кто хотел видеть, кто хотел знать, кто хотел быть частью этого мгновения.

Корнелиус спрыгнул с телеги первым — легко, несмотря на возраст, несмотря на дорогу, — и он был весел, красен с мороза, и улыбался так широко, как улыбаются люди, которые приехали не с пустыми руками, которые знают, что их ждут, которые уверены в себе. Он снял шапку — широким, почти театральным жестом, — и воскликнул, и голос его был громкий, радостный, на весь двор:

— Мадам Ольтова! Я обещал вернуться — и вот я здесь. И не один. Позвольте представить: мой компаньон и друг, Готфрид Лемм, купец из столицы. Он прослышал о ваших вареньях — и захотел увидеть всё сам.

Готфрид Лемм сошёл с телеги не спеша — тяжело, основательно, как человек, который не любит спешить и не видит в этом нужды. Он был грузнее Корнелиуса, старше, с широкими плечами и тяжёлой поступью, и его глаза смотрели внимательно и недоверчиво, как смотрят люди, которых трудно удивить, которые видели всё, которые знают цену всему и ничему не верят на слово. Он оглядел двор — забор, крепкий, починенный Хельге; поленницу, ровную, до крыши; сарай, тёплый, полный скота; пристройку, тёмную, где жили волки, — и остановил взгляд на мне. Долгий, изучающий, как будто взвешивающий.