Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 37 – Надежда Соколова

Вечером мы сели за стол — все пятнадцать, — и ели кашу с мясом, густую, сытную, наваристую, и пили чай с вареньем, тёмным, густым, с целыми ягодами, и хлеб был ещё тёплый, и масло таяло на корочке. Гуннар рассказал, как покупал амулеты — как торговался с мастером, старым, сухим, с глазами, которые видели больше, чем говорили; как проверял камни — тёплые, гладкие, живые; как вёз их тайком — в мешочке, под рубахой, чтобы никто не видел, — и волки подтвердили: они стояли на страже всю дорогу, и их жёлтые глаза отпугивали всех, кто мог бы позариться. И я слушала, и смотрела на них, и думала: вот. Ещё одно. Ещё одно, что мы сделали. Ещё одно, что защищает. Ещё одно, что ускоряет. И я улыбалась, и ела кашу, и пила чай, и чувствовала, как что-то во мне растёт, что-то тёплое, большое, благодарное.

Как только снег сошёл — а сошёл он быстро, за неделю, — мы вышли в сад. Не все сразу: Гуннар уехал с волками в деревню за саженцами — яблонями, вишнями, сливами, — Марта осталась в доме с делами, с книгами, с цифрами, Ирма — с травами, с пучками, с настойками, Астрид и Сигрид — с кухней, с тестом, с печью. В сад пошли я, Сальма, Гвен, Бертран, Тирра и Ивар. Шесть человек. Остальные — кто где. Но и этого было достаточно. Потому что сад ждал. Земля ждала. Весна ждала.

Я ступила на землю под яблонями впервые за зиму. Земля была мокрая, тяжёлая, оттаявшая, и под ногами чавкало — мягко, податливо, как будто земля дышала, — и я чувствовала, как она проминается под сапогами, как вода выступает между комьями, как что-то живое идёт из глубины. Пахло так, как пахнет только весной: прелыми листьями — тёмными, мокрыми, слежавшимися, — сырой корой, чем-то живым и терпким, что шло из-под снега, из-под земли, из-под всего, что спало. Яблони стояли голые — чёрные, мокрые, кривые, как старые руки, — но в их ветках уже чувствовалось что-то: не листья, не почки, а само движение жизни, которое начинается раньше, чем видишь, раньше, чем знаешь, раньше, чем веришь. Я подошла к старой яблоне — той самой, что цвела гуще всех, под которой Сальма стояла в мае и напевала, — и положила ладонь на ствол. Кора была холодная, шершавая, в трещинах и наростах, но под ней — я чувствовала — уже шло сокодвижение: медленное, упрямое, живое, как кровь. Дерево просыпалось. И я стояла и слушала это пробуждение — ладонью, кожей, памятью, — и думала: вот. Дождались. Началось.

— Ну что, — сказала я, и голос мой был тихий, но твёрдый. — Начинаем.

Мы начали с обрезки. Старые яблони за зиму обросли сухими ветками — обломанными, больными, лишними, — и эти ветки торчали во все стороны, как что-то мёртвое, как что-то, что мешает жить. Гвен взяла пилу — ту самую, которую точила всю зиму, — Бертран — ножовку, Ивар — секатор, который Гуннар привёз из города, блестящий, острый, новый. Я показала, как обрезать: сухие ветки — до основания, больные — до здоровой древесины, лишние — так, чтобы крона дышала, чтобы свет проходил, чтобы воздух шёл. Сальма держала лестницу — тяжёлую, деревянную, скрипучую, — и её руки были твёрдые, и она не жаловалась. Тирра собирала обрезанные ветки в кучу — на растопку, — и её щёки были красные, и она улыбалась, и я видела, что ей нравится, что она чувствует себя нужной, что она часть этого. Мы работали молча, и в саду стоял только звук пилы — вж-ж-ж, вж-ж-ж — и ножовки — шух-шух-шух, — да редкие голоса: Гвен ворчала, что пила тупая, Ивар говорил, что надо смазать, Бертран молчал и работал. И я чувствовала, как сад отвечает. Как будто каждая обрезанная ветка — это вздох облегчения. Как будто дерево говорит: «Наконец-то обо мне вспомнили».