Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 38 – Надежда Соколова

Потом мы рыхлили землю. Под каждой яблоней — по кругу, не ближе локтя от ствола, как учила Марта, — и я видела, как она показывает это когда-то давно, зимой, за столом, на пальцах, и как я запомнила, и как теперь делаю сама. Лопатами — тяжёлыми, тупыми, с деревянными черенками, — тяпками — короткими, острыми, — руками — в перчатках, без перчаток, — и земля была тяжёлая, но податливая, и под ней — я знала — ждали корни: старые, глубокие, живые, которые спали всю зиму и теперь просыпались. Мы рыхлили — медленно, тщательно, — убирали старую листву, чёрную, мокрую, слежавшуюся; выгребали мусор, который накопился за зиму: сухие ветки, гнилые яблоки, что-то ещё, что нельзя было назвать; и под конец — подсыпали прикормку. Ту самую, из жестяной банки — мятой, тёмной, с царапинами, — которую Марта хранила в подполе, под замком, подальше от чужих глаз. Я открыла крышку — с усилием, потому что она прикипела, — и в лицо пахнуло тёплым, живым, терпким, как в прошлом году, как в позапрошлом, как всегда. Прикормка была та же: тёмная, влажная, чуть светящаяся — едва заметно, как будто внутри неё что-то тлело, как будто она дышала. Мы разбрасывали её по кругу — по горсти под каждое дерево, — и поливали водой из колодца: по полведра на яблоню, — и вода впитывалась быстро, жадно, как будто земля пила. И снова — я видела это — воздух над подкормленными деревьями дрожал еле заметно, как будто что-то поднималось от земли, как будто что-то шло вверх, к веткам, к почкам, к небу. Ирма бы сказала: «Они дышат». Я не стала спрашивать. Я просто работала — руками, спиной, потом, — и смотрела, как сад оживает, как земля отвечает, как что-то идёт.

А потом приехал Гуннар. С саженцами. Он привёз их из питомника под Вельденом — молодые яблоньки, тонкие, как прутики, с голыми корнями, упакованными в мокрую мешковину, — и телега была полна, и я видела их издалека, и что-то сжалось у меня в груди. Двадцать штук. Разных сортов: ранние, поздние, кислые, сладкие, те, что хорошо хранятся, и те, что хороши только с ветки, — и каждая была подписана, и каждая была обёрнута, и каждая была живая. Он выгрузил их во дворе — бережно, одну за другой, — и мы обступили их кругом: все, кто был дома. Тирра трогала тонкие стволики пальцами — осторожно, как трогают что-то хрупкое, — и её лицо было серьёзное, как у взрослой. Сальма читала бумажки, привязанные к корням, — названия, описания, сроки, — и её голос был ровный, спокойный, как у человека, который знает, что читает. Марта считала — вслух, по пальцам, — и я видела, как она запоминает, как она уже думает о том, где что посадить. Гвен хмыкала — она не верила в сады, но верила в работу, — и её руки были в земле, и она была готова. Бертран молчал — он всегда молчал, — но я видела, как он смотрит на саженцы, как он трогает корни, как он что-то понимает, что-то, что мы не понимали. А я смотрела на эти двадцать тоненьких прутиков — голых, хрупких, живых, — и думала: это наше будущее. Это — сад, которого ещё нет. Это — яблоки, которые мы соберём через пять лет. Через десять. Через двадцать. Это — тень, в которой будут играть дети. Это — запах, который будет стоять в доме. Это — память, которая останется. И я улыбнулась, и кивнула, и сказала:

— Сажаем. Сегодня. Все вместе.