Книга Хозяйка разрушенного поместья, страница 64 – Майя Саммер

Лина с радостью прижала кота к себе. Гладила его, говорила, как соскучилась и рассказывала всё, что видела за день дороги. А я сидела рядом и пыталась скрыть набежавшие слёзы.

На второй день мы наткнулись на черничную поляну. Я набрала ягод в платок, покормила Лину. Она ела жадно, пачкала лицо, улыбалась. Кот тоже полакомился — поймал мышку, съел её с хрустом, облизнулся.

— Хороший охотник, — сказала я ему. — Кормилец.

Он посмотрел на меня своими зелёными глазами и важно зашагал дальше.

На третий день пошёл дождь. Холодный, осенний, ледяной. Я промокла до нитки, Лина плакала, кот жался к моим ногам. Мы нашли дерево с густой кроной, свисавшей до земли, залезли под неё, я прижала дочь к груди и ждала, когда кончится ливень.

Я мёрзла, голодала, боялась. Но не сдавалась.

Деревня появилась внезапно. Сначала я услышала лай собак, потом увидела дым над крышами, потом — покосившиеся избы, огороды, колодец с журавлём. Маленькая, бедная, затерянная среди лесов и холмов.

Я стояла на опушке и смотрела на неё, боясь сделать шаг. А вдруг здесь меня тоже ищут? А вдруг Вольдемар уже разослал гонцов по всем окрестным сёлам?

Но сил идти дальше не было. Лина плакала, я сама едва держалась на ногах.

— Ладно, — сказала я коту. — Будь что будет.

Мы вошли в деревню.

Люди смотрели на меня с подозрением. Я это чувствовала кожей. Женщина с ребёнком, одна, без мужа, в грязной одежде, с котом.

Проситься в дома к людям даже не пыталась. Чувствовала сердцем – не пустят.

Я уже почти отчаялась, когда на краю деревни, у самого леса, увидела маленькую покосившуюся избу. Окна заколочены, крыша прохудилась, забор покосился. Но из трубы шёл дым — слабенький, едва заметный, но живой.

Постучала.

Дверь открыла старуха. Сгорбленная, в тёмных тряпках, лицо в морщинах, глаза выцвели, но смотрели остро, цепко. Она окинула меня взглядом, потом перевела глаза на Лину, на кота.

— Чего надо? — спросила скрипучим голосом.

— Пустите переночевать, — сказала я. — Я заплачу. Помогу по хозяйству. Мне некуда идти.

Она молчала долго. Смотрела на меня, и я чувствовала, что она видит больше, чем я хочу показывать. Видит усталость, страх, отчаяние. И что-то ещё — может быть, решимость.

— Заходи, — сказала она наконец и отошла от двери.

Я вошла.

В избе было темно, тесно, пахло кислой капустой и старыми тряпками. Печь занимала половину комнаты, на полках громоздились горшки и плошки. В углу — кровать, застеленная лоскутным одеялом.

— Меня бабкой Маврой кличут, — сказала старуха, усаживаясь на лавку. — А тебя как, беглянка?

— Фрея, — ответила я. — А это Лина, дочь моя. И кот.

— Кот — это хорошо, — бабка Мавра кивнула. — Мышей ловит. А ты, гляжу, из знатных?

Я промолчала. Не хотела врать, но и правду говорить боялась.

— Ладно, не скажешь — не надо, — она махнула рукой. — У меня не спрашивают, кто ты и откуда. Жить будешь — помогай. Дров наколи, печь истопи, воды принеси. Я старая, мне тяжело.

— Согласна, — сказала я, не веря своему счастью.

Она выделила нам угол за печкой. Там было тепло и сухо. Я постелила свой плащ, уложила Лину, сама села рядом, глядя на огонь.

Кот устроился у моих ног, замурлыкал.

— Спасибо, — сказала я бабке Мавре. — Вы не представляете, как вы мне помогли.

— Представляю, — ответила она, не оборачиваясь. — Сама такой была. Давно, правда. Спи, Фрея. Завтра работа.