Книга Хозяйка разрушенного поместья, страница 65 – Майя Саммер

Я закрыла глаза и провалилась в темноту без снов.

Утром я встала до рассвета. Надо было работать — дрова, вода, уборка. Я делала всё, что говорила бабка Мавра, и даже больше. Чистила печь, перемыла посуду, подмела пол. Лина возилась в углу с деревянной ложкой, которую дала ей старуха. Кот ловил мышей и приносил их к порогу, демонстрируя свои охотничьи таланты.

Бабка Мавра смотрела на меня, иногда качала головой, но ничего не говорила.

Так прошла неделя. Потом другая.

Я привыкла к новой жизни. Вставала рано, топила печь, готовила еду — похлёбку из крупы и сушёных грибов, лепёшки из затхлой муки. Ходила к колодцу за водой, полола огород, который бабка Мавра ещё как-то содержала.

Лина привыкала к старухе, перестала плакать, когда та брала её на руки. Даже улыбалась иногда. Кот обжился, спал на печи, мурлыкал, ловил мышей.

Я благодарила судьбу за этот приют. Пусть временный, пусть ненадёжный, но он был. Мы были живы, сыты, в тепле. Вольдемар не нашёл нас. Погоня отстала.

Но я знала, что это не навсегда. Жизнь в деревне затягивала и убивала точно так же, как и жизнь во лжи. Она была не для меня, и не для моей дочери. Мы словно терпели вынужденное неудобство, прекрасно осознавая - стать своими здесь мы никогда не сможем.

Зима в деревне бабки Мавры тянулась долго и однообразно. Снег выпал в конце ноября и лёг до самой весны. Я почти не выходила из избы — только чтобы принести воды из колодца или нарубить дров. Лина сидела на печи, играла с котом, играла с деревянными игрушками, которые почти рассыпались от времени.

Я помогала бабке Мавре по хозяйству. Стирала в ледяной воде, пока руки не трескались до крови. Готовила похлёбку и кашу. Топила печь. Чинила старую одежду. Бабка Мавра почти не вставала с лежанки, только сидела у окна, смотрела на снег и молчала. Иногда рассказывала что-то из своей молодости — отрывисто, без подробностей, так, что я не могла понять, где правда, а где выдумка.

Я привыкла к ней. К её ворчанию, скупости на слова, к редким, почти неловким ласкам в адрес Лины. Она полюбила девочку, хотя никогда не говорила об этом. Но я видела, как её морщинистые руки гладили Лину по голове, как она бережно подталкивала ей лоскутное одеяло, когда та засыпала.

Лина называла её «баба». И старуха таяла.

Весна пришла внезапно. В один день снег почернел, осел и начал таять так быстро, что ручьи забурлили по всей деревне. Запахло сырой землёй и прелыми листьями. Я открыла окно, впуская свежий воздух, и бабка Мавра сказала:

— Отжила я своё.

Я не придала значения её словам. Решила, что она просто ворчит. Но через три дня она не встала с лежанки. Я подошла к ней, тронула за плечо — она была холодной и неподвижной. Глаза закрыты, лицо спокойное, будто уснула.

Я стояла над ней, смотрела и не могла поверить. Эта старая, сварливая женщина, которая приютила меня, когда никто другой не захотел, ушла. Просто взяла и ушла, оставив нас одних.

Горе подступило к горлу, но я сдержалась. Лина сидела на печи и смотрела на меня большими глазами.

— Баба спит? — спросила она.

— Да, дочка, — ответила я. — Баба спит.

Я похоронила её сама. Наняла мужчин из деревни, чтобы вырыли могилу — отдала им последние медяки, которые остались из тех, что я взяла из поместья. Других денег у меня не было.