Книга Психотомия, страница 117 – Игорь Артюхов

Любви он не ждал и не искал. «Amor et tussis non celantur». Его единственной, всепоглощающей любовью был родной университет, а страстью – латынь. Всё остальное, включая Лиду, было частью служебного положения – обременительной, не всегда комфортной, но необходимой атрибутикой, которую он научился нести без лишних рефлексий, как носят на жаре парадный мундир.

Лиду он пристроил сразу после выпуска в ведомственную поликлинику при местном управлении МВД. Формально туда должны были обращаться только сотрудники и их семьи, но по факту принимали всех подряд, включая знакомых других знакомых. Место было тихое, непыльное и достаточно далеко от университета, чтобы Протасову не мозолить глаза. Лида оказалась там на удивление в своей стихии – быстро освоилась, умело держала дистанцию с пациентами и ещё умелее сокращала её с нужными людьми. Через пару лет она уже сидела в кабинете заведующей, и Протасов с сухим удовлетворением констатировал, что всё идёт не так плохо, как он ожидал.

В день, когда Лида родила, Протасов замер на пороге родильного отделения. Запах хлорки и лекарств – пронзительный, тошнотворно-родной – ударил в ноздри. Он давно не бывал в этой стихии: настоящей, непарадной медицины вне стен министерств. Он обвёл взглядом усталых санитарок, врачей с сосредоточенными лицами и его накрыло волной острого, забытого стыда. Именно в таких стенах он когда-то мечтал спасать.

Он держал на руках сына. Он смотрел на это беспомощное, биологически родное, но пока совершенно незнакомое ему существо. С каким-то пульсирующим под диафрагмой трепетом Леонид Никодимович осознал: родился не просто ребёнок. Родился его новый, чистый лист, на котором он напишет ту жизнь, которой лишился сам. Эта миссия вместе с запахом кварца наполняла его нутро новым, железным смыслом, пока приходившая в себя супруга с усталым безразличием рядом на койке смотрела в потолок.

* * *

Fugit irreparabile tempus.

Сын, Максим, рос не классическим хлыщом с золотой ложкой во рту, а скорее тихим, безобидным и привилегированным существом, подобно дорогой собачке на руках у эскортницы. В элитной гимназии, где плата за год равнялась бюджету целой кафедры, он с первого класса усвоил главный закон: его фамилия – несгибаемый щит, принимающий на себя любые удары.

В начальной школе Леонид Никодимович ещё пытался создавать иллюзию участия. Приходя поздно, он мог на пять минут заглянуть в дневник и пробормотать что-то насчёт таблицы умножения. Мать перед сном пыталась заставить сына выучить короткий стишок, но чаще всего это заканчивалось её усталым вздохом. С каждым годом этот слабый запал родительского внимания истлевал, пока не погас совсем. Жизнь семьи шла по параллельным орбитам. Маленький Максим был окутан вакуумом своей комнаты, где единственными воспитателями стали тишина, дорогие гаджеты и изредка заглядывавшая поздно вечером мать.

Максим не хулиганил. Его главной характеристикой была безвредная апатия. Он казался тихим, почти прозрачным сосудом, в который учителя по капле вливали поблажку за поблажкой, не ожидая, что он когда-нибудь наполнится. У преподавателей сложился негласный компромисс: на фоне настоящих чудовищ, терроризировавших школу хамством, и юных психопатов, ломавших имущество, Максим был вполне себе удобным недоразумением. Он нёс свою «мажористость» как тихую и непререкаемую данность, которой ему было просто лень пользоваться. Агрессивные одноклассники не задирали его не из страха, а потому что Максим существовал в иной плоскости бытия, которая с ними никак не пересекалась.