Книга Психотомия, страница 118 – Игорь Артюхов

Максима звали покурить или на вечеринки не как душу компании, а как необходимый элемент интерьера, знак «правильной» тусовки. Он мог приехать на день рождения к однокласснику, пару часов молча просидеть в углу с газировкой и уехать, ни с кем не заговорив. А ещё он мог в один момент поддерживать оживлённую беседу рассеянно-вежливой улыбкой, а в следующую минуту его взгляд уплывал в пространство, словно он слышал зов из иного измерения. В такие моменты Максим замирал, лицо теряло всякое выражение, и казалось, будто он с недоумением всматривается в окружающий мир, видя его впервые. Он напоминал вежливого туриста в чужой жизни, который мыслями всегда возвращается к чему-то своему – невыразимому и недоступному для остальных. К тому, что он сам пытался осилить, подолгу обсасывая на уроках карандаш, глядя в окно.

Но его, конечно же, тянули. Ох как тянули!

Когда Максим пропускал в диктанте целые фразы, учительница подзывала его к столу и шептала: «Максимка, ты же просто не успел? Давай я поставлю четыре с минусом, а ты в следующий раз постараешься?» Он кивал, отводя глаза, но в следующий раз, конечно, забывал о стараниях, и ему просто молча рисовали балл повыше.

На уроке английского он мог замереть над тетрадью, не в силах вставить пропущенное слово в диалоге, и тогда учительница, проходя мимо, подсказывала: «Первое слово – is». Максим вписывал буквы и снова растворился в пустоте, пока она не возвращалась, чтобы продиктовать финал: «Последнее – darkness».

Историк, получая листок с единственной строчкой «Наполеон пришёл» на вопрос о причинах Отечественной войны 1812 года, лишь вздыхал. Действительно, и не поспоришь – Максиму ставили «удовлетворительно».

На литературе, когда класс спорил о корнях обломовщины, Максим по обыкновению смотрел в окно.

— Так в чём же, по-вашему, дело – в нём самом или в обществе, которое его окружало? Протасов, что думаете? – спрашивала учительница, пытаясь расшевелить его.

В ответ он лишь медленно переводил пустой взгляд, пожимал плечами и выдавал набор несвязных слов.

Логика жизни требовала от Протасова быть отцом, но он врос в университет, как нервная ткань в мозг. Неразделимо, с полным замещением функций. Его собственная плоть, скорее, казалась рудиментом. Мысли текли по коридорам вуза, а не по синапсам. Пульс ускорялся в такт академическому календарю: сентябрьская тахикардия сменялась январской спячкой, чтобы к маю вновь сорваться в лихорадку приёмных комиссий. Седеющая голова с разрастающейся проплешиной была для него менее важна, чем протекающая крыша корпуса. Так Протасов и не заметил, как сыну стукнуло семнадцать, а майский воздух из распахнутого окна кабинета просигналил о надвигающемся школьном выпускном.

Он понимал, что нужно больше времени проводить с сыном, но этот период просто выпал из его жизни. Протасов не помнил школьных лет мальчика и не знал, чем тот дышит. Существование сына ощущалось как переходное состояние, за которым должно последовать нечто важное – новая история, выведенная на чистом листе с парадной строки.

Вопрос о том, куда поступать Максиму, в семье не поднимался никогда. Леонид Никодимович как-то за ужином, не отрываясь от планшета с отчётами, констатировал: сын будет врачом, а специальность определит курсе на третьем. Мать механически кивнула. Максим, услышав это из кухни, лишь сильнее уткнулся в смартфон в своей комнатушке и облегчённо выдохнул, словно его приговор наконец зачитали вслух.