Онлайн книга «Психотомия»
|
Протасов просидел на кухне до поздней ночи. Созвонился с супругой, порхавшей по конференциям в Милане, но говорить ей о случившемся ничего не стал, ограничившись парой слов о прошедшем дне. Наутро, придя в кабинет со свежей головой, он узнал: скандал вышел за пределы станции скорой помощи и уже неприятными ветрами сквозил в высоких кабинетах области. Скандал решено было тушить в зародыше. Доверенный человек ректора из местного Минздрава сначала позвонил на станцию скорой помощи. С главврачом в Минздраве поговорили коротко: там достаточно было просто приказать забыть о ситуации. Главный врач скорой помощи сам был залётный и пережидал другую прокурорскую проверку. Затем важное ведомственное лицо министерства набрало главврача поликлиники. Там договорились о следующем: пациент жив, претензий нет, так зачем шуметь из-за оговорки практиканта и плохой таблички? Всё это доверенное минздравовское лицо озвучило нервничавшему в ожидании звонка Протасову. В знак доброй воли было решено обновить ту самую вывеску на фасаде – средства на её изготовление, упакованные в плотный, негнущийся конверт, водитель Протасова оставил в приёмной главврача тем же вечером. Денег там хватило бы, чтобы сменить вывески во всех городских магазинах, но главврач всё же был человеком более уважаемым, нежели руководитель скорой. С раздражением хлопнув дверцей полинявшего сейфа, Леонид Никодимович вызвал к себе нескольких преподавателей. — Нет ли с ним проблем? Не задирается? – с деланой простотой спрашивал он о студенте Протасове. Преподаватели отвечали с бодрой уклончивостью: мол, не без огрехов, конечно, но парень «талантливый». Протасов-старший чуял, как от преподавателей несло неловким флёром карманника, пронёсшего мимо кассы шоколадку. Но расколоть их на честный разговор не удавалось. Наоборот, его внезапный интерес обернулся логичным абсурдом: педагоги сочли вызовы в кабинет за скрытый упрёк в скупости на баллы. По кафедре пронеслась деятельная волна, и вскоре оценки Максима поползли по ключевым предметам вверх ещё бодрее. Там, где он с трудом воспроизводил механизм воспаления, в зачётке возникли твёрдые «четвёрки», а в фармакологии, где он безнадёжно путал группы препаратов, «удовлетворительно» сменилось на «отлично». Пару раз Леониду Никодимовичу приходила мысль лично явиться на пары и послушать, как отвечает сын, но он вовремя одёргивал себя… Правда, иногда дома за вечерним чаем он порывался спросить сына о патогенезе лихорадки или гистологии тканей, но что-то его останавливало. На вопрошающий взгляд Максима ректор лишь молча махал рукой: «Ничего, иди спать». * * * Однако мысль о новой практике не отпускала. Постепенно в нём созрело железное убеждение: поликлиника была ошибкой не цели, а метода. Он бросил мальчишку в конвейер, где требовались внимание и дисциплина, которых у того ещё не могло быть. Значит, нужно идти от обратного. Нужна среда, где цена ошибки не так высока с бюрократической точки зрения, но где сама реальность настолько жестка, груба и беспощадна, что должна встряхнуть, закалить, заставить наконец-то проснуться. Его замысел – будущий врач, продолжатель дела – не мог разбиться о первую неудачу. Максима нужно было не учить, а переплавлять. Спустя несколько недель Леонид Никодимович принял новое решение: отправить сына на «настоящую» практику. Выбор пал на районный наркодиспансер в соседнем посёлке. Пусть сын поконтактирует с теми, чьё нутро выварено алкоголем и изъедено синтетикой. С теми, кого собирают отовсюду: из подъездов, подворотен, из квартир, где они неделями гнили на матрасах. Главное, что в этом чистилище никто не изображает сознательность. Жалобы здесь отправляются прямиком в мусорное ведро. Да и на что может сетовать алкаш, отравляющий мир своим существованием? На людей, которые за гроши пытаются заново собрать из его тела человека? |