Книга Психотомия, страница 210 – Игорь Артюхов

Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то в коридоре хлопнула дверь. Никто в оцепеневшем зале не только не засмеялся, но и не кашлянул, не пошевелился и не переглянулся с соседом. Тётка в коричневом жакете замерла с открытым ртом, забыв про ручку, которая медленно скатилась с её колен на пол. Министр здравоохранения заёрзал в кресле, будто сиденье под ним накалилось, и переводил взгляд с Фельдмана на зал и обратно – быстро, дёргано, не в силах остановиться.

Фельдман перевернул листок и продолжил тем же безжизненным голосом, только теперь он срывался на согласных, как будто внутри что-то надломилось:

— Я, Фельдман Генрих Соломонович, главный внештатный детский эпилептолог Министерства здравоохранения Российской Федерации, хочу сообщить следующее. Препарат, который зарегистрирован и преподносится министерством как прорыв… – он сделал паузу и сглотнул, – …не является ни прорывом, ни вторым, ни первым поколением. Это переупакованная молекула, которая находится в обороте с 2003 года. Субстанция, которую ни один приличный производитель в Европе не взял бы даже для опытов на крысах. Доказательная база отсутствует, а рандомизированных клинических исследований не проводилось. Те исследования, которые были представлены в регистрационном досье, сфабрикованы. Я это знаю, потому что сам их подписал.

В зале кто-то резко выдохнул.

— Этический комитет, давший разрешение на регистрацию, – продолжал Фельдман, и теперь его голос откровенно дрожал, – получил за это решение. Каждый. На лапу. Персонально. Протоколы заседаний сфальсифицированы. Сам так называемый препарат почти никак не профилактирует судороги. Единственная хорошая новость, которую я могу вам сегодня сообщить, это то, что он их не усиливает, потому что препарат – это просто песок.

Он оторвал взгляд от листка и посмотрел в зал слезящимися глазами. Но голос Генриха Соломоновича, который едва ли не срывался на плач, внезапно стал твёрже, с уверенностью человека, окончательно перешедшего черту:

— Хочу сказать, что нам абсолютно насрать на ваших малолетних выродков-гидроцефалов… Лично я получил за подпись под регистрационным досье этого препарата двадцать тысяч евро. Наличкой. А ещё мой земельный участок в Барвихе, восемнадцать соток, оформлен на тёщу-пенсионерку, которой сто три года. Квартира на Остоженке, девяносто два метра, оформлена на сына, который никогда не работал и является студентом пятого курса медицинского факультета Российского университета интернационального сотрудничества. А ещё на офшорном сингапурском банке у меня лежит пять миллионов долларов и сто тысяч евро в золотых слитках. И за всё это я хочу сказать спасибо нашему министру…

Фельдман посмотрел на наручные часы, сложил листок обратно и сунул его за фартук.

Веретенников смотрел на это, схватившись за спинку впереди стоящего кресла, будто пытаясь удержать себя от падения в какое-то совершенно экзистенциальное, бесконечное безумие, наливавшееся болью в затылке.

Фельдман тем временем подошёл почти вплотную к министру, который судорожными рывками головы осматривал его с ног до головы. Генрих Соломонович повернулся к главе Минздрава спиной и одним движением стянул белые гольфы, которые упали к его ногам белыми кольцами. Затем взялся за юбку и фартук и спустил их до щиколоток. Зал охнул единым общим изумлением, будто из помещения разом выпустили весь воздух. Фельдман скривил лицо, зажмурился и помещение пронзилось влажным, утробным, хлюпающим клокотанием. Коричневая струя ударила прямо в министра с такой точностью и напором, что тот даже не успел отшатнуться, а только беспомощно зажмурился и дёрнул головой. Брызги попали ему на правую щёку, воротник и лацкан пиджака, а вторая, густая волна, потеряв мощность, дострелила тяжёлым брызгом только лишь до колен главы ведомства. Представительница пациентской организации с криком вскочила, опрокинув стул, мужчина с бейджиком рядом отпрянул и упал, провалившись за кресло, докладчик зажал нос и с округлёнными глазами посмотрел в зал, пытаясь промычать что-то нечленораздельное.