Книга Психотомия, страница 217 – Игорь Артюхов

Переправин сидел, вжавшись в спинку кресла, и был похож на человека, которого только что вынули из воды. Плечи, ещё час назад развёрнутые и властные, теперь подались вперёд и вверх, сдавливая грудь, голова втянута, подбородок прижат. Глаза исподлобья смотрели на Громыхину и цеплялись то за её руки на столе, то за брошь на лацкане, то соскальзывали куда-то вбок: в столешницу, в свои пальцы, которые он сцепил под столом и сжимал так, что побелели костяшки. Лицо его было напряжено до предела: желваки заходили под кожей, губы сжаты в тонкую, почти белую нитку, а на лбу, над переносицей, залегла глубокая резкая складка.

Голова его мелко, непроизвольно подрагивала – какая-то дробная, нервная вибрация, которая передавалась от шеи к затылку и гасилась где-то в темени.

Громыхина наклонилась к нему так близко, что обдала его тяжёлым, приторным запахом духов, и оказалась на расстоянии ладони от его лица.

— Ах ты-ы-ы, – с протяжной вкрадчивостью произнесла Громыхина. – Червь же ты поганый… Тебя за жопу взяли, видать, так ты нас всех за собой в ту же петлю потянуть решил.

Громыхина ещё шире улыбнулась, обнажая плотные, крепкие зубы. Хмыкнула – коротко, горлом, как собака, которая взяла след. И, положив свою массивную руку ему на плечо – тяжело, по-хозяйски, пальцами вдавившись в костюмную ткань, медленно обошла кресло с другой стороны.

Переправин дёрнулся, и Громыхина наклонилась к самому уху так, что её губы почти касались мочки. Лицо Переправина пошло мелкой, судорожной дрожью.

— Ты тут у нас, значит, сеанс разоблачения решил устроить, да, Александр Петрович? – шептала она ему в самое ухо. – Пугало ты подвальное. Не ты ли нам установку дал – кесарево откладывать как можно дальше и вести максимально через естественные роды? Забыл, наверное, ублюдок. Так я много чего ещё тебе напомню…

Она не убрала руку. Пальцы всё так же вдавливались в плечо, тяжёлые, хозяйские. И она пошла – медленно, не спеша, обходя кресло с другой стороны, так что её голос переместился с правого уха на левое, а ладонь так и осталась лежать, только теперь она стояла с другой стороны, лицом к залу, и профессура за столом видела её целиком.

— С каждого ремонта тебе несли, – сказала она, голос был низкий, тягучий, с той самой въедливой, усталой ненавистью, которая копилась годы. – С каждой закупки. Кювезы финские поставили – принесли. Томографы – принесли. Реанимацию переоборудовали – принесли. Ты же, жлобяра, даже со шприцов, сука, с каждого десятка закупленного брал. Мы же тебе бабки, разве что в жопу не засовывали…И вообще, – продолжила она, и голос её стал выше, звонче, в нём прорезалось что-то неуправляемое, – я, в отличие от тебя, Александр Петрович, врач. Настоящий. Я тридцать лет из роддомов не вылезала. Принимала роды. Я рожениц с эклампсией и с ДВС-синдромом своими руками из того света вытаскивала, я женщин с четырёхлитровой кровопотерей спасала с утра до ночи, я новорождённых шестисотграммовых выхаживала, здоровыми и без всякой инвалидности! Я детям – тысячам детей, слышишь, тысячам – помогла родиться. Своими руками. А ты? Ты только интернатуру прошёл, потом годик позаведовал и дальше прыгнул главврачевать да молодых докторов напрягать, чтобы они тебе диссер писали.

— И ведь это ты, – Громыхина продолжила тише, но так, что все присутствовавшие, глядящие с оцепенелой ненавистью доктора, прекрасно слышали, – это ты меня подставил, когда приказ о моём назначении внештатником был у министра на столе. Ты же, пидор, меня подсидел. Пациентку Сомову помнишь? Вижу, гнида, помнишь… Послеродовой сепсис. Мы тогда всё закрыли, всё тихо было – и вдруг санстанция. Внеплановая проверка! И надо же, нашли клебсиеллу в родблоке… Я же, сука, сразу догадалась, что это ты настучал. И ты же с меня ещё и бабки взял, чтобы хода делу не дать. Ушлая гнида, ничего не скажешь!