Книга Психотомия, страница 59 – Игорь Артюхов

* * *

Взгляды встретились лишь на мгновение: растерянный, полный немого стыда – отцовский, и недоумевающий – сына. В глазах отца мелькнуло нечто совсем чужое, почти дикое, нечто животно-беспомощное. Он не сказал ни слова. Лишь сглотнул, резко щёлкнул замками чемодана и, оттолкнув Никиту плечом, грубо вышел за дверь. Больше сын своего отца никогда не видел.

Никита какое-то время так и остался стоять посреди этого рухнувшего мира. В тишине, которую нарушал лишь глухой плач из родительской спальни, он дал себе клятву – будет любить мать. Сильнее всех на свете.

Преданная и раздавленная, женщина целыми днями была погружена в нелёгкие мысли и заметила старания сына не сразу. Тхоржевский начал с малого: на последние карманные деньги купил у бабушки у подъезда скромные, чуть увядшие гвоздики и поставил их в воду на кухне. Мать, пролежавшая весь день в глубокой дремоте в своей спальне, заметила цветы только поздно вечером и влажно улыбнулась сквозь слёзы.

Парень не задавал вопросов – он и так всё знал. С одноклассниками ему повезло: несмотря на обычную подростковую жестокость, его ни разу никто не подколол этой дикой историей. Смешки за спиной если и случались, то тут же обрывались, стоило ему обернуться. Ходили слухи, что классная руководительница строго-настрого запретила это обсуждать. Она пригрозила оставить на второй год, если от кого услышит «гадости про Никиту и его родителей». К тому же благодарных пациентов, помнящих грамотного, хоть и «смурного» травматолога, оказалось куда больше, чем сетевых сутяжников со скабрезными комментариями.

К обычной жизни они с матерью вернулись не сразу. В доме всё так же висела тягучая тишина, и казалось – отец вот-вот вернётся и всё станет как прежде. Сначала мать говорила с сыном односложно: «Поел?», «В школе всё нормально?», «Принеси мне грязное – в стирку закину». Но со временем её голос обретал слабые, живые интонации. Будто краем уставшего сознания она замечала, что те самые, чуть примятые гвоздики в банке никак не вянут день изо дня. Ведь Никита постоянно покупал новые.

Сын теперь не спрашивая брал у матери набитые сумки с продуктами, когда она возвращалась с работы, сам загружал стиральную машину и без напоминаний убирался в комнате. Вечерами, когда мать сидела в кресле, уставившись в стену, он включал её любимые советские фильмы и садился рядом. Иногда, когда она мыла посуду или зашивала расползающуюся школьную форму, по её округлому лицу начинали тихо капать слёзы и двенадцатилетний сын просто брал её за руку, насколько мог крепко, по-взрослому.

Губы матери со временем дрогнули – ещё не в улыбке, нет, но чем-то мягче обычной скорбной складки. Однажды, когда Никита возился у плиты, пытаясь перевернуть рваные, неумело слепленные оладьи, она тихо подошла сзади и, осторожно взяв из его рук деревянную лопатку, показала верное движение. Никите это прикосновение показалось необычайно лёгким, почти невесомым, в чём было больше тепла, чем в самой сковороде. Но тепла не обжигающего. А в её взгляде, помимо вечной усталости, появилась искра тихой, сдержанной благодарности. Никита понял: теперь он её опора. Твёрдая и несокрушимая.

Но однажды, возвращаясь домой вприпрыжку со свежими гвоздиками, он увидел машину – из приоткрытой двери протянулась мужская рука, помогая матери выйти. Мужчина был высокий, с выбритой головой и в тёмных очках – поцеловал смущённую мать в щёку, вручил ей огромный букет роз и, помахав на прощание, уехал.