Онлайн книга «Психотомия»
|
Крестится Григорий Лукьяныч и, молитву вознося, шепчет: — Господи, яко врачеватель небесный, исцели раба Твоего Григория от недуга и укрепи веру его! Выпивает чарку воевода. Крестится снова Григорий Лукьяныч: — Господи, яко врачеватель небесный, исцели раба Твоего Григория от недуга и укрепи веру его! Вторую чарку выпивает воевода. — Господи, яко врачеватель небесный, исцели раба Твоего Григория от недуга и укрепи веру его! Третью выпивает чарку воевода наш. Ох, слыхали мы, как гуляет опричнина наша. Как соберутся воеводы пить, так не то что вся Москва гудит – от Твери до Мурома, от Путивля до Слободы Александровой везде гул стоит. Сядут они за столы дубовые, скатертями узорчатыми покрытые, да польётся вино хлебное рекой. Огненная вода в чарках серебряных искрится, а пиво душистое в кубках золочёных пенится. И пьют они, пьют, не зная удержу, словно враги Руси, что на земли наши святые позарились. А после трапезы, как разгорячатся, пойдут плясать. Танцы у них срамные, удалые: ногами топочут, руками машут. Девки-красавицы в хороводы встают, песнями заливаются, а опричники подхватывают да так лихо глотки рвут, что, говорят, слыхал их люд русский аж в самом Звенигороде. А потом – в баню! Стегают они друг друга вениками берёзовыми так, что пар клубами валит, и выходят они оттуда красные, как раки, да снова за чарки берутся. А потом, как разойдутся они вовсю, пойдут шуты да скоморохи потешать их. Прыгают, кривляются, похабщину поют – да так, что и самый грузный и хмурый из опричнины в голос засмеётся. И льётся хмель, удаль да веселье, и нет конца пиру сему. А наутро, как рассвет заалеет, опричникам должно снова за дело браться. Кто на коня садится, кто сабли точит, кто к царю на отчёт с грамотами докладными, свитками да другими бумагами государевыми идёт. И знают они: гуляли вчера, а ныне – служба, дело государево, строгое да суровое. Опричнина уже на ногах. Царёв приказ ждать надобно, а приказ тот – не просто слово, а дело тяжёлое, кровавое. То в дальний путь скакать, то изменников искать, то казни вершить. Как выйдет опричник на службу, так и знай: ни часу, ни четверть часа покоя не будет. Ведь враг государев – он хитёр, как лис, и опасен, как зверь лютый. То в лесах схоронится, то в городах многолюдных затеряется, то у самого двора будет околачиваться под личиной верности государю нашему. А как выследит опричник врага, так и начинается самое трудное. Не просто кнутом махнуть да саблею сечь, а хитростью взять да умом. Иной раз и в рукопашную схватиться придётся: не самому только кровь пролить, но и раны за Русь святую принять. А то и жизнь свою отдать за государя. А уж как дойдёт до дела настоящего – так и вовсе страшно станет. Казнить врага не всякому под силу. Кровь льётся, крики стоят, горит поместье изменщика, а опричник стоит, гарью древесной дышит, не дрогнет, ибо знает: раз так царю угодно, так и Руси нашей нужно. Ноги в стременах стынут, руки от железа вершительного дрожат, а глаза зоркие вглядываются неотрывно: ни мухи, ни воробья залётного не пропустят. И вот после таких трудов так и тянет скорбно опричного к чарке, к кубку, к медовухе душистой. Ибо не для себя в огневицу льёт, не чтобы раны телесные заглушить, а для души своей – чтобы кровь ту забыть, что узрел на службе тяготной. |