Книга Свадьба в Чертолесье, страница 72 – Полина Луговцова

— Платье висело во дворе на веревке, я сама видела! — заверила его Алиса.

— А теперь не висит, — развел руками Мирон.

Алиса сползла с лавки на пол, перебралась к окну, приподнялась, опираясь руками на подоконник, и выглянула во двор. За окном, в лучах утреннего солнца, на бельевой веревке, натянутой между двумя соснами, колыхались две простыни, три полотенца и какая-то тряпица. Свадебного платья не было.

— И правда, нет! — растерянно пробормотала она, чувствуя, как к горлу подступает ком от мысли, что вместе с исчезновением платья разорвалась незримая нить, связывавшая ее с прошлой жизнью.

Бабушка Ульяна выпрямилась, подошла к окну, прищурилась, будто надеялась что-то там разглядеть, и тихо выдохнула:

— Украли!

Помолчав немного, она покачала головой и горестно протянула:

— Ох, и дурна-ая это примета! Ох, и дурна-ая!

Мирон бросился обратно во двор и осмотрел веревку — она была цела, не перерезана, не оборвана, прищепки валялись в траве в двух шагах. Значит, тот, кто взял платье, снимал его аккуратно, не спеша и не дергая, чтобы не повредить тонкую ткань, то есть брал с намерением присвоить себе, а не с целью насолить невесте. Но кто мог пойти на такое? Мирон провел ладонью по лбу, стирая холодный пот, и задумался. Большинство жителей деревни отнеслись к Алисе с неприкрытой враждебностью, приписывая ей связь с нечистью, шептались за ее спиной и шарахались от нее, как от прокаженной. Мирону казалось странным, что среди этих озлобленных людей нашелся смельчак, который польстился на ее вещь, не побоялся прикоснуться к «нечистой» одежде.

Да и что вор (или воровка) будет делать с этим платьем? Людям на глаза в нем не покажешься: все сразу поймут, откуда оно, и донесут Гордею, а он воров не любит. И никто их не любит. Спуску не дадут — осудят, проклянут, заставят пожалеть о содеянном. Ну и зачем тогда красть? Разве что дома, перед зеркалом, покрасоваться?

Мирон огляделся. Поблизости не было ни души, только ветер гонял по лужайке сухие листья, да где-то вдали, на другом конце деревни, надсадно поскрипывал колодезный ворот. Взгляд Мирона вернулся к бельевой веревке, скользнул чуть левее и остановился на сломанном стебле чертополоха. На одной из колючек болтался крошечный лоскут белой ткани — то самое кружево, мерцавшее в солнечных лучах. Мирон снял его, сунул в карман и немного побродил вокруг этого места, вглядываясь в примятую траву в поисках чужих следов. Убедившись, что никаких улик не осталось, он с тяжелым сердцем вернулся в дом.

Бабушка Ульяна стояла посреди кухни, утопая в квашне, которая, словно живое существо, выползала из валявшейся на полу кадушки. Жидкое тесто пузырилось и вздымалось, прилипая к переднику хозяйки, но она, казалось, не замечала этого и, заламывая перепачканные мукой руки, причитала:

— Что ж это делается-то, а?! Что делается?! Отродясь у нас в деревне не бывало такого, чтобы кто-то позарился на чужое добро! Неужто воры завелись?! Ох, беда-то какая! Не иначе нечисть кого-то охмурила! Вон оно как — воровать пошли! Не было этого, и вот — на тебе!

— Ничего, бабуль! Поймаем вора! — сказал Мирон, пытаясь подбодрить ее, и повернулся к Алисе: — И ты не волнуйся. Найдется платье, некуда ему деваться. Может, детвора шалит? Пойду, пройдусь по деревне, у людей поспрашиваю.