Книга Корми. Укладывай. Не влюбляйся, страница 127 – Александра Пивоварова, Майя Пивоварова

Она потупилась, поправила шапочку.

Отвела глаза.

— Кто? — переспросила тихо.

— Мальвина. Пациентка из этой палаты. Девушка из аварии. Длинные темные волосы… Я… я должен был прийти, я только на процедуры отлучился. Где она?

Медсестра сжала губы и промолчала, но я уже все понял. По этой паузе, по тому, как она переступила с ноги на ногу, как замялась и не нашла нужных слов. Я понял глубиной, какой не хотел понимать.

Она коснулась моего плеча и сказала что-то про остановку сердца, про то, что они боролись, но не смогли. Что она ушла тихо, во сне, без боли. Что мне нужно держаться.

Я не слышал ее. Слышал только одно: ушла.

Ушла.

Мальвина… которую я любил, но так ни разу и не сказал ей этого вслух.

Я сел на край ее пустой кровати. Не заметил, как. Просто ноги подкосились. А сердце сжалось так резко, что я не мог сделать и вдоха, но не показывал этого.

Следующий полчаса прошли как в тумане.

Густом, вязком, в том самом, где легкие сжимаются и нет ни капли кислорода.

По моим щекам текли слезы. Я плакал беззвучно, по-мужски, как плачут, когда теряют не просто человека, а часть себя, которую уже никогда не вернуть.

Но мне пришлось взять себя в руки. Потому что был еще один человек, который должен был знать о случившемся. И я набрал брата.

Я набрал его номер и прижал телефон к уху, глядя на пустую кровать, которая теперь казалась мне могильной плитой. Пальцы дрожали, но я заставил себя дышать ровно. Не имел права раскисать. Не сейчас.

Ян ответил после второго гудка. Коротко, сухо, как всегда.

Он знал меня лучше любого. По голосу, по паузе, по тому, как я дышу в трубку — он считывал меня с полуслова. Мы были разными, как лед и пламя, в нас не было общей крови. Но я знал: что бы ни случилось, он будет рядом. Даже если при этом состроит свою вечную кислую мину и скажет какую-нибудь гадость.

Яна боялись всегда: соседи по улице, ребята в начальной школе и страшей, просто малышня на площадке, да и взрослые, считавшие, что ребенок должен уважать их, а не слать.

Он умел одним словом поставить человека на место так, что тот потом неделю заикался. «Пошел нахер» в его исполнении звучало не как грубость, а как приговор, как клеймо, как будто тебя публично раздавили и растерли по асфальту.

Ему не перечили. С ним не спорили. Его боялись.

А я знал другого Яна. Я воспитал его, сумел немного смягчить, и объянить основы этой жизни.

Я знал, как он, младший, несмотря на все свои колючки, прикрывал нашу семью в школе, когда над девчонками смеялись за то, что они слишком мягкие и доверчивые. Как он, еще совсем пацан, выходил вперед с крепко сжатыми кулаками и шипел: «Еще раз тронете мою семью — пожалеете». Как он забирал себе чужие тычки и удары, лишь бы наши не пострадали от задир.

Но до этого этот мальчишка был слишком гордым, слишком независимым, слишком израненным, чтобы открыться людям, даже тем, которые хотели ему добра. Он не верил никому. Кроме меня. Долгое время.

Я знал, что его характер — это броня. Что под ней прячется мальчишка, которого жизнь ломала с самого рождения. Которому в детдоме внушили, что чувства — это слабость, что слезы — для девчонок, что мир — это джунгли, где или ты хищник, или ты жертва. Он выжил. Научился рычать раньше, чем улыбаться. Научился бить раньше, чем обнимать.