Книга Если бы меня спросили снова, страница 85 – Елена Лабрус

— Деревья умирают стоя, — усмехнулась она, когда он предложил ей руку.

Первой сдалась беременная София. Петька увёз её домой и вернулся.

Потом позвонили Маркосу, черноглазый красавец сказал: «Встретимся вечером» и слинял.

— Мы потихоньку пойдём к машине, — сказала Лиза возле башни Геркулеса, что стояла тут со второго века и считалась старейшим рабочим маяком в мире. И вы поторопитесь, — показала она на небо, что заволакивали тучи.

Альваро пошёл с ней.

А они вчетвером (Ирка, Вадим, Север и Ана) повернули к Крысиному полю, где расстреляли каких-то несчастных повстанцев, а потом возвели в их честь монумент.

— Могу нести тебя на руках, — предложил Воскресенский, когда Ирка с тоской посмотрела сколько им ещё придётся пройти.

— Думаешь, стоит?

— Думаю, да, — уверенно сказал он. — Тебе там понравится.

— Мне? Возле поставленных друг на друга бетонных блоков? — посмотрела она на него с недоверием.

— Угу, — уверенно кивнул Вадик, — ещё и заляпанных красной краской.

Краска потёками на монументе действительно была, символически изображая кровь.

Им даже каким-то чудом удалось уйти от Аны, что не отходила от Вадима ни на шаг.

Ирка сказала бы, что он «нашёл свободные уши» — с таким удовольствием Анька слушала всё, о чём бы он ни рассказывал Воскресенский.

Кажется, ему даже нравилось и немного (а может, и сильно) льстило внимание хорошенькой юной девчонки.

Но Ана с чего-то решила поругаться с Петькой. И Вадим с Иркой оторвались.

Последние метров двадцать он действительно нёс её на руках, и она первый раз за весь день по-настоящему улыбнулась и даже забылась.

Словно не у неё в груди зияла огромная дыра.

Словно не она сегодня нашла, что искала.

Если бы сегодня её спросили, что она хочет сказать человечеству, она бы ответила: прежде чем отправиться на поиски правды, спросите себя, хотите ли вы её знать.

— И что это? — спросила Ирка, когда Вадим поставил её на землю прямо перед камнем с какими-то письменами.

— Федерико Гарсия Лорка, — невозмутимо ответил Воскресенский. — Одно из его бессмертных стихотворений.

— На испанском? — с недоверием переспросила Ирка.

— Да, на родном языке поэта, — кивнул Вадим. — Но я для тебя переведу.

Ветер гнул траву. На горизонте собирались свинцовые дождевые тучи. Перед ними лежал бескрайний океан. Они стояли на Крысином поле.

.

— Крик отбрасывает на ветер тень кипариса.

(Оставьте меня здесь в поле плакать.)

Всё в мире разбито. Осталось только молчанье.

(Оставьте меня здесь в поле плакать.)

И горизонт во мраке, костры его обгрызают.

(Я же сказал, оставьте меня здесь в поле плакать.)

.

— Круть! — Бойко захлопала в ладоши Ана. — Ты правда это перевёл или знал наизусть?

Что ей ответил Вадим, Ирка не услышала. Да, если бы и услышала, не поняла — он говорил с ней на испанском.

Ветер уносил слова, а смотрела она не на Вадима, а на Петьку.

— Вижу у вас с Воскресенским всё хорошо? — улыбнулся он. Но скорее вымученно, чем с усмешкой. От того непроницаемого выражения лица, за которым он так удачно спрятался на пристани, не осталось и следа. Он был как на ладони — виноватый, подавленный, несчастный.

— Да, всё прекрасно, — усмехнулась Ирка. Вадим уводил Ану к менгирам — каменным валунам с другой стороны поля, давая им с Петькой поговорить. — Не так хорошо, как у вас с Софией, замуж за него я не вышла и даже не собираюсь. Но да, у нас всё хорошо. Мы друзья.