Книга Жена Моцарта, страница 12 – Елена Лабрус

Бринн, засранец, ей же ещё восемнадцати нет!

Но, надеюсь, хоть это не будет моей проблемой? Мне и своих хватает.

В одиночной камере разгуляться было негде: два шага от стены до стены, четыре — до раковины. Но это была новая камера в новой тюрьме и лучшие платные апартаменты на одного, что в ней были — с душем, полноценной туалетной комнатой.

А то, что Целестина очнулась — лучшие новости, что пришли за последние две недели. Элька жива! Она выкарабкалась. И даже серое небо над мокрыми крышами тюремных корпусов, что виднелись сквозь железную решётку на современном пластиковом окне, сегодня не казалось зловещим и хмурым.

Адвокат молчал — мне официально передали только письмо, на удивление, пропущенное цензором, хотя моя девочка прошла по краю, написав:

«Тогда я ещё не знала, что это Ты. Тогда и не подозревала, что буду любить тебя так сильно, что всё остальное станет казаться неважным…»

Когда вечером мне вдруг сказали: ко мне — жена, на какую-то долю секунды я даже поверил, что это Женька. Я так невыносимо скучал. Так хотел её увидеть, обнять, вдохнуть её запах. Что, когда громыхнул засов, мозгами понимал — жену не привели бы в камеру, свидания с арестованными в принципе запрещены, только в комнате для краткосрочных свиданий, разделённых стеклом — но сердцем ещё надеялся. Оно взволнованно забилось и… рухнуло вниз.

— Ты?! — не поверил я своим глазам.

— Я, мой лысый котик, — прозвучал томный голосок, издевательски ехидный и трогательно проникновенный. — Помнишь меня?

Глава 6. Моцарт

Тяжёлая дверь захлопнулась, и мы остались одни. Если, конечно, не считать камеру видеонаблюдения в углу под потолком.

— Ева? — сделал я шаг назад и упёрся в стену.

Святое дерьмо! Едва сдержался, чтобы не стукнуться с досады затылком.

— Только не говори, что не ждал, — усмехнулась она, качнув стройными бёдрами.

Всё такая же: высокая, длинноногая, со стянутыми в хвост на макушке огненно-красными волосами, с кошачьими зелёными глазами. Дикая. Бледная. Опасная.

Ну почему же! Ждал! Вот только никак не ожидал, что это будет она.

Это был короткий роман, любви моей... Это был красивый обман, игра теней, — упрямо зазвучала в голове старая дурацкая песня.

Ну, зачем она была связана с ней? Ну почему тот далёкий вечер, семь лет назад, навсегда связал пустой ресторан, её гибкую спину под моей рукой, кружащую за окнами метель и охрипший голос певицы, в сотый раз запевающей только для нас:

— К единственному нежному, бегу по полю снежному… По счастью безмятежному… тоскуя…

Евангелине было двадцать пять. Мне — тридцать три.

Я жаден, горяч, неистов. Она красива, умна, хитра, талантлива. Между нами не могло не заискрить. Не могло не вспыхнуть. Каждый вёл свою игру. Каждый знал, что у этой мимолётной страсти неизбежный финал: или я разобью ей сердце, или она разобьёт моё. И каждый хотел выиграть.

Я притворялся лучше. А может просто был сильнее.

Мы должны были улететь вместе. Но она приехала, а я — нет. Нет, на самом деле я приехал. Стоял и смотрел как она с волнением поглядывает на часы, потом с тревогой всматривается в летящую снежную крупу, потом в слезах рвёт на мелкие клочки моё письмо и бросает с трапа.

Она была молода, стройна, прекрасна. У неё были все шансы. Все — загарпунить меня в самое сердце. Заарканить. Окольцевать. И выиграть. Посмеяться и бросить, не приняв моё предложение. И я бы корчился как выброшенная на берег рыба, забывая её, разбиваясь о равнодушные острые камни, но… простил. Я был готов, что честолюбия в ней куда больше, чем чувств. Что играет она куда лучше меня. Смирился. Написал письмо. Купил кольцо. И со спокойствием человека, принявшего свою участь, приехал…