Книга Жена Моцарта, страница 150 – Елена Лабрус

Ярко васильковые цветы на соседнем полотне явно принадлежали Мане. И далее методом исключения я угадала портрет Рембрандта и картину с танцовщицами Дега.

Это были те самые копии, что, видимо, показывал маме Шахманов. И раз они у Шувалова, значит Шахманов так выслужился: подарил графу и рассказал всё, что знал про подлинники, чтобы ему дали возможность собственными руками придушить Моцарта, который сорвал его план незаконного обогащения. С тех пор Шувалов искал картины сам.

Обойдя мольберты, я подошла к стоящему там же, в гостиной, большому бабушкиному столу.

Вокруг него, как и у нас, когда-то стояли знаменитые стулья работы Гамбса, но сейчас стулья были отставлены к стене, а на бархатной изумрудной скатерти с бахромой по краю были разложены бумаги: исписанные бабушкиным аккуратным ученическим почерком страницы дневника, письма, фотографии.

Я подняла к глазам обрывок письма:

«Если бы только знала, моя дорогая Тата, если бы я могла тебе сказать. Но пока ты была жива, об этом не могло быть и речи. Я скорее умерла бы, чем призналась в чувствах к твоему мужу или посмела даже думать, что они взаимны. А сейчас… сейчас всё это просто не имеет смысла. Он снова женился. Его жена ждёт ребёнка (ты знаешь какими красочными эпитетами я хочу её назвать, но не в письме к тебе — ты всегда ругала меня за сквернословие). А я… знаю, ты будешь сердиться, но я отступила, когда она сказала мне, что беременна…» — дальше страница обрывалась.

Письмо порвали.

Я осмотрела взглядом стол в поисках продолжения, но, видимо, сохранился лишь этот кусочек — рядом я увидела только бабушкины фото, те что уже были нашим архивом: она с дедушкой, с маленькой мамой, со мной и Сашкой. На церемонии награждения, где ей вручили золотую медаль Российской академии художеств. Тут же на столе лежала и сама медаль с девизом Екатерины Великой «Следуя достигнешь». И другие награды.

И всё это было чудесно, памятно, знаменательно, но я хотела знать кто такая Тата.

То, что это была та самая подруга, что рано погибла, я не сомневалась. Но кто она? Кто её загадочный муж, вскруживший бабушке голову и разбивший сердце? Я перевернула оборванный лист в надежде, что с другой стороны тоже что-нибудь написано. Но там был шарж, карикатура, утрирующая прелести некоей дамы: вздымающаяся из корсета грудь до самых возбуждённых сосков, проступающих сквозь ткань, растрёпанные взлохмаченные курчавые волосы, густо накрашенные губы и чуть раскосые глаза.

Если бы этому рисунку не было больше пятидесяти лет, судя по дате, написанной сверху карандашом, я бы подумала, что откуда-то её знаю, эту распущенную девицу, что, конечно, и стала второй женой лорда. Но, скорее я узнавала бабушкину руку, её манеру рисовать такие шаржи. Когда я маленькая плакала, она меня так успокаивала: рисовала как я выгляжу зарёванная и заставляла улыбнуться. Я подумала, что живи она в наше время — её ждала бы слава художника комиксов, возможно, даже эротических.

Как много, спустя годы, видится иначе!

Я положила на место обрывок письма, поборов желание сунуть его в карман. Но всё же не взяла, только сделала фотографии. Потом пробежалась глазами по страницам дневника. В них была какая-то скукота для меня, хотя я понимала, чем они приглянулись графу: на разных страницах разных лет моя бабуля упоминала фамилию Шувалов.