Книга Жена Моцарта, страница 89 – Елена Лабрус

Патефон даже не усмехнулся. Вздохнул.

— Ну держи тогда, — сунул мне в карман шприц. — Там на игле колпачок, и поршень заблокирован. Но ты эту пластмаску заранее не снимай, а то выпрыснешь мимо.

— Разберусь, — отклонился я и засунул ему в ухо наушник.

— Сукин ты сын, — опешил он. — И давно он у тебя?

— Неважно. Ты, главное, слушай внимательно и строго следуй командам. Помни: ты их слышишь — они тебя нет. Поэтому просто делай, что говорят.

— Иванов! — рявкнул конвойный, сверился со списком и кивнул. — На выход!

— Даст бог, свидимся, Серый, — одними губами сказал Патефон.

— Обязательно, — так же безмолвно ответил я и сцепил зубы.

— Емельянов, на прогулку! — буквально следом рявкнул дежурный конвойный из другого наряда, что выводил во двор тех, кто не шёл в храм.

Когда мы проходили мимо, в кабинете врача шла подготовка к санитарной обработке. Уже облачённый в костюм химзащиты Леонид Михалыч едва заметно мне кивнул. Доктор замерла, провожая нас глазами.

«Когда сделаешь укол, дышать станет трудно, — поясняла она, последний раз обрабатывая мою рану на боку, спокойно, уверенно и неторопливо. — Это нормально, так лекарство и действует. Но дыхательный рефлекс сохранится. Моргать, вращать глазами вот не получится: глаза пока никто не закроет, могут подсохнуть. Но это не страшно, потом пройдёт. Шевелиться тоже не сможешь. И лучше не ешь. И в туалет сходи. Но если штаны намочишь, даже лучше. Натуральнее. Сфинктеры после смерти всегда расслабляются. Это только в кино умирают красиво, в жизни всё выглядит куда отвратительнее».

Блядь, не хотелось бы обосраться. Именно с этой мыслью я и вышел во двор.

И в прямом и в переносном смысле обосраться, добавил я, глянув на полоумного амбала с перемотанной свежими бинтами головой. Но выбирать было не из кого. Кто поспокойнее или послабее — быстро сдастся. Кто поумнее — избежит драки. Этот же упоротый — будет стоять до конца. А мне надо продержаться пока не выедет автозак. Пока не зазвонят колокола. Пока…

Я хрустнул пальцами, сжимая кулаки. Размял плечи. Минут десять ещё надо послоняться без дела.

И, наверное, это были самые длинные десять минут в моей жизни.

Я старался ни о чём не думать, душу не рвать. Но чёртовы мысли лезли.

Всё я понимал, что обрежу концы, если сбегу. Но пусть лучше так, чем гнить в тюрьме. И лучше сбегу сам, чем буду обязан чёртовой бабе с красными волосами. Стать ей обязанным — куда хуже, чем мотать срок. Жизнь с ней — куда хуже тюремных застенков. И едва ли стоит того, чтобы ждать её милостей.

Хорошо, что Патефон ничего не сказал, выслушав новый план.

Он умел. Душить многословными монологами, когда хотелось слов. И молчать — когда их совсем не хотелось.

О чём говорить? Всё уже сказано.

И чего ждать? Пора!

Привычно толкнув амбала плечом, именно такой реакции я и ждал — что он с рёвом развернётся и пойдёт в наступление.

Чего я никак не ождал, что этот боров с первого же удара уложит меня на землю.

Я отлетел, плюхнулся в грязь. Перед глазами всё поплыло. Небо качнулось.

И амбал, вставший надо мной ощерившись, наверное, думал, что этого достаточно, что я больше не полезу. Но, ломая руками тонкий ледок на луже, — Патефон был прав: приморозило и, судя по свинцовым тучам, пойдёт снег, — я встал.

И полез.