Книга Свободен 2, страница 43 – Елена Лабрус

— Не рассказывайте, Майя Аркадьевна, — сжимает её плечи Лиза. — Не надо. Какая уже разница. Раз столько лет молчали.

— Не могла я, просто не могла. Как тогда не могла позвать на помощь. Кто бы мне помог? Старичок-отец? Наоборот, старалась, чтобы они за стенкой ничего не услышали. Губу закусила и молчала. А сопротивляться сил не было.

— Да куда ж! Против здорового мужика разве устоишь, — тяжело вздыхает Елизавета Марковна и тоже встаёт. Наливает себе воды. — Но столько лет врать, Майя, — выпивает она налитое залпом. — Столько судеб сломать, вот так… — качает головой.

— Клянусь, Лиза! Я не врала. И не было тогда никаких тестов ДНК. Но как бы мне ни было стыдно, а гинекологу я рассказала, что меня изнасиловали. И она меня уверила, что если я беременная, то точно не от второго. И я ей поверила. И забыла всё как страшный сон. Забыла, — прерывисто, судорожно вздыхает она. — Пока не встретила его сегодня, — закрывает она лицо руками. — Ну, кто? Кто бы мог подумать, что из тысячи женщин Артём выберет… эту.

Её снова душат слёзы. И Елизавета Марковна тоже плачет. Рос отвернулся к окну. Захар у того же открытого окна курит одну за одной. Мама раскачивается как маятник, обняв тётю Валю. И никто, никто из них не смотрит на меня.

На меня, не сказавшую ни слова. Не проронившую ни слезинки. Неживую. Срубленную под корень, как ель.

Хвойные деревья умирают долго. Так и стоят нарядные, радуя глаз хвоей. Так и уходят под зиму, зеленея иголками. А весной, когда всё просыпается, в один день желтеют и осыпаются. И тогда только все понимают, что это дерево умерло. Давно. Что уже поздно. Всё поздно.

— Отвезите меня кто-нибудь домой, — мой ровный спокойный голос заставляет всех замереть.

— Там оплаченный лимузин, — неловко кашлянув, первой отвечает Лиза.

— Хорошо, пусть будет лимузин, — встаю я.

— Ланочка, я поеду с тобой, — кидается ко мне мама.

— Оставьте меня, пожалуйста, одну, — качаю я головой. И выхожу ни на кого не глядя.

И еду в огромной пустой машине. Одна.

Одна поднимаюсь в пустую квартиру.

Снимаю платье. Вытаскиваю из волос колючие шпильки.

Ложусь в кровать. Укрываюсь одеялом.

Прижимаю руки к животу.

И только теперь позволяю себе заплакать.

Его ключ поворачивается в замке тихо, почти неслышно. Но я знаю, что это он.

Как он знает, что я не сплю, хотя на улице давно темно.

Он садится на пол передо мной. Кладёт подбородок на разбитые в кровь руки и молчит. И я молчу. Не вытираю слёзы. Смотрю как они катятся и по его щекам. Срываются с ресниц. Оставляют мокрые дорожки. Исчезают в густой бороде.

— Лан, — я этого не слышу, я читаю по его губам.

И порывисто, отчаянно обнимаю его за шею. Чтобы зарыдать в голос на его плече. Чтобы впиться зубами в тонкую ткань его рубашки. Чтобы вдохнуть его запах.

Может быть, в последний раз.

— Давай уедем, — шепчет он, когда я затихаю. — В другой город. В другую страну. Туда, где нас никто не знает.

— Я знаю. Ты — знаешь.

— Мы забудем.

— У нас не получится, — качаю я головой и отклоняюсь, чтобы на него посмотреть.

— Я не смогу без тебя. Без… вас.

— Есть вероятность, что ребёнок…

— Господи, нет! — сжимает он мою руку. — Мы же не королевская династия, чтобы бояться кровосмешения. Вероятность генетических отклонений, гемофилии, — чем там ещё нас пугают? — так низка. Они веками женились на своих родственниках. А мы…