Книга Не отрекаются, любя..., страница 4 – Елена Лабрус

— Я бы сказала, что его это вряд ли остановит. Из всех парней, что на тебя заглядывались, ты ведь умудрилась выйти замуж именно за Измайлова. С которым у Марка и так отношения, мягко говоря, были натянутые. Сколько раз они дрались из-за тебя?

— Ты вроде сказала Марк привёз с собой девушку? — парировала Вера, не желая, чтобы разговор сворачивал на тему «почему Алексей». — А всё остальное было давно. До того, как Марк меня бросил, если ты, конечно, не забыла.

Зойка вздохнула, что означало «Как же трудно с тобой спорить, твердолобой! Но, если что, я предупредила!» и махнула рукой на прощание:

— Марку привет!

Вера посадила Ваньку сверху на мешки и под его радостный смех понеслась как бронепоезд по длинному пандусу к припаркованной машине, толкая перед собой гружёную тележку.

И только когда посланный Зойкой вдогонку грузчик помог сложить в багажник товар, Вера поняла зачем нужна мужу на том ужине.

Зойка права: он же там будет! На чёртовом ужине. Чёртов Марк. Если теперь он владелец порта, и моста, и завода, то просто обязан быть на приёме у губернатора.

А её муж не упустит возможность лишний раз показать Вере её место.

Или показать Марку: кто теперь её «хозяин»?

А у неё…

Так, подождёт парикмахерская!  Ей срочно нужно новое платье!

— Как же я ненавижу все эти бумаги, счета, цифры. Договора, — выдохнул Марк и отвернулся от аудитора.

Зажав в руке фотографию ребёнка, он упёрся плечом в откос окна и с тоской посмотрел на гладь воды.

Река виднелась дальше, серебрясь в закатном солнце, как чешуя гигантской рыбы, здесь же под окнами конторы в порту стояли гружёные баржи, работали краны, ругались грузчики — кипела работа, что не прекращалась ни днём, ни ночью.

Ни днём ни ночью, сколько он себя помнил.

И везде синела эта грёбаная надпись: «ОR». «Оpen River». «Открытая река».

Открытая. Словно его отец был Давидом Ливингстоном, открывшим миру Замбези. Впрочем, он так много сделал, чтобы через реку, наконец, построили мост и соединили берега автомобильным движением, что, можно сказать, да, он её открыл. Открыл для пешеходов. Открыл для людей, что жили в деревнях на левом берегу возможность работать в городе на правом, а для горожан на правом — не дожидаясь начала судоходного сезона, добираться до дач на левом. Но, главное, открыл для большегрузных машин, что устремились в регион со всех уголков необъятной страны. И этим… нажил себе столько врагов, сколько волос было на его седой голове. Но это Марк понял уже потом.

Открытая река — значит, доступная всем.

«Открытая река» — значит, готовая к диалогу, ничего не скрывающая и не умалчивающая компания.

Но чем глубже Марк погружался в дела отца, тем всё сильнее сомневался в её «открытости».

С другой стороны окнного проёма, так же, подпирая плечом, стоял Мамай, угрюмо щуря раскосые глаза.

То ли за эти мудрые казахские глаза прозвали правую руку отца Мамаем, то ли по какой-то другой причине, Марк никогда не спрашивал, но прозвище прижилось за те почти полвека, что знали друг друга отец и Мамай. Правда так мог его звать только отец, для остальных молчаливый Мамай был Василий Андреевич Камалов, человек недюжинной силы, с тёмным прошлым и сомнительной репутацией. Человек, которому не отказывают.

Говорили, в молодости он был хорош собой, могуч, улыбчив, круглолиц. Он и сейчас выглядел внушительно, как курган, но прокопчённое солнцем лицо теперь было покрыто шрамами и морщинами, отчего он напоминал Марку старого шамана. Семьи у него не было. Герман Реверт был его семья. Так что из них двоих осиротел скорее Мамай, чем Марк, когда старый таймень, хитрый сильный зубастый Речной король умер.