Книга Неприличное предложение, страница 39 – Елена Лабрус

Да ты не только развращённая сука, Рита, ты ещё и дура!

Опытный детектив, словно этого и ждал — его реакции — испытующе смотрел на Платона.

— Ты сказал «тоже»? — совладав с эмоциями, Прегер повторил: — Тоже начал сниматься?

— Парень подрабатывает фотосессиями. В основном «ню», — выложил следующую фотографию, как фокусник из рукава, детектив: юный талант в полный рост был обнажённым и только прикрывал какой-то тряпкой причинное место.

Ну как прикрывал — так, что и под ней от головки до тёмного лобка хорошо просматривался здоровый эрегированный хер.

И этот хер, которым он жарил его жену, и изгибы молодого мускулистого тела, и любой фрагмент фотографии, на который бы ни бросил взгляд Платон, отзывались чувством, словно ему дверью прищемили яйца.

Правильно всё же говорят о самолюбии — ущемлённое.

— Может, на этом и закончим? — с нажимом спросил Тополев, исподлобья глядя в налившееся кровью лицо Платона.

Прегер отрицательно покачал головой, расстёгивая ворот рубашки.

— И много, интересно, платят за такое искусство? — спросил он, осушив бокал.

— Вот чего не знаю, того не знаю, — пожал детектив плечами, пока Платон рассматривал значок копирайта на снимке, где стояло то ли название фотостудии, то ли имя фотографа. — Узнать?

— Нет, нет, — отложив фото, привычно отвернулся к окну Платон.

Плевать ему было сколько платят парнишке за то, что он трясёт перед объективом мудями. Мучило другое.

А может, Стас прав? Может, ни к чему мне знать больше? Ни к чему имя?

Прошлый раз, во время следствия по делу убийства Зарецкого, он тоже его предупреждал: не лезь в это, Платон. Не копай глубже! Это ничего не изменит. Но тот его не послушал. А зря.

И сейчас медлил, невольно стараясь избежать нового всплеска мучений, как больной с мигренью боится пошевелить головой или яркого света.

Что изменится от того, будет он знать, как зовут того, кто пялит его жену или нет?

Но представил, как выплёвывает имя этой шлюшке в лицо и понял: многое.

Платон кивнул.

Тополев молча положил перед ним распечатанный лист досье.

Илья Лейкин, прочитал Платон.

Пожал плечами и… ничего не почувствовал.

Разве что снова стало смешно.

Рита ведь, сучка, рассказывала Платону про этого Лейкина. Вернее, про его фамилию. В то время, когда и Прегеру сообщила откуда произошло его «скала».

— Лейкин это не от «лейки», как ты подумал, — ответила она на его смех. — Не насадка для душа и не то, чем поливают цветы. Это как Биркин. Слышал про сумку Биркин? Лея — древнее еврейское имя, а по еврейской традиции в молитвах принято называть того, о ком молятся по имени матери, а не отца: «Ханна дочь Рахели», «Авраам сын Лейки» — Лейкин сын. И в женском варианте фамилия не склоняется. Джейн Биркин. Анна Лейкин.

— Лейкин сын, — рассмеялся Платон. И потянулся к зазвонившему телефону.

Удивился, увидев имя абонента, да так и застыл с этим выражением на лице.

— Платон, твоя девочка у нас, — сообщил голос хозяйки салона. — У тебя часа четыре в запасе.

«А моя девочка умеет удивлять!» — невольно подумал Прегер, возвращая телефон в карман.

Как же он ошибся, что ждал её только завтра.

Как бы не ошибиться и в остальном, кольнуло в груди то ли предчувствием, то ли предвкушением.

— Спасибо, Стас, — сгрёб Прегер фотографии, вложил в согнутую пополам бумагу с данными Ильи Лейкина и встал. — О Селиванове поговорим в следующий раз. Есть информация?