Книга Может быть, он?, страница 123 – Елена Лабрус

— Чего только не вспомнишь, пока лежишь в коме. Но определённо он был мне лучшим братом, чем ты, — усмехнулась я и пошла на улицу.

Пели цикады. Пахло дождём и неумолимо приближающейся осенью.

И счастье было не где-то рядом, оно просто было.

— А он точно слесарь? — спросила мама, глядя, как Мирослав с отцом уже залезли под капот его старой машины.

— Не-а, — покачала я головой. — Он механик, — улыбнулась я, не в силах оторвать от него глаз.

— Это его профессия?

— Это состояние его души, мам. А вообще, он генеральный директор «Экоса». .

Она всплеснула руками и выразила горячее желание познакомиться с его родителями.

— Боюсь, этого не избежать, — рассеянно кивнула я и вспомнила сцену, что до сих пор стояла у меня перед глазами.

— Мирослав Сергеевич, а эта девушка, она кто? — догнала его в коридоре девочка, что приносила кофе.

— Моя будущая жена, — на ходу ответил он, не задумавшись ни на секунду.

— Просто она попросила…

— Просто делайте, как она говорит, — перебил он, — и не задавайте мне больше этих вопросов.

— Просто делайте, как она говорит, — передразнила я и улыбнулась ему по дороге в аэропорт.

Нет, мы никуда не летели, пока было не до того — мы ехали в клинику к отцу Миро̀, а она была по дороге в аэропорт.

Ехали вдвоём, не став посвящать маму Миро̀, что отец уже неделю, как вернулся, лежит в больнице. И судя по тому, как Миро̀ грыз губу, волновался он куда больше, чем хотел показать.

— О чём задумалась? — обернулся он.

— О том, что же произошло между лошадью и Пржевальским, если она в итоге взяла его фамилию, — усмехнулась я.

— Да, чёрт, я же не спросил, — встрепенулся Миро̀, — а уже самоуверенно назвал тебя будущей женой.

— Ты спросил, — погладила я его по руке, уверенно держащей руль. — И я заранее ответила «да». Я согласна, мой дорогой Миро̀. И не хочу никаких колец, подари мне что-нибудь из своего, из мастерской.

Вроде хотела его отвлечь, чтобы он не думал о встрече с отцом, но не попала.

Он явно расстроился и покачал головой.

— Прости, того, что было в мастерской, у меня больше нет. Но… — Машина остановилась на светофоре, и он полез в карман за пассажирским сиденьем. — …есть кое-что новое. Выбирал удобный случай подарить. Но, почему бы не сейчас, — протянул он мне прозрачную пластиковую коробку.

Как куда и зачем мы ехали, я на время забыла — у меня в руках была фея.

Та самая феечка, что была наколота у меня на животе. Только у меня она сидела на цветке, а у него — на половинке отцветающего одуванчика, а вокруг летали зонтики. Крошечные металлические, блестящие зонтики одуванчика, скрученные из тончайших проволочек. А маленькая, совсем как живая, хитрая феечка их отрывала и отпускала, словно гадала: «Любит, не любит?»

У меня не было слов.

Это было лучше всего, что я видела в его мастерской.

Потому что это было про меня. Для меня. Ради меня. И только у меня.

— Я же сказала «да»?

— Не помню, — улыбнулся он. — Но, если хочешь повторить, ни в чём себе не отказывай.

— Да. Хочу за тебя замуж, — шепнула я ему на ухо. — А куда ты дел всё остальное?

— Пришлось отдать. И купить себе за эти железки свободу.

Он рассказал мне про сына Евы, их договор, мужа.

— А что её муж будет делать с твоими работами?

— Не знаю. Честно. Он как-то предлагал купить, у меня тогда было всего несколько скульптур, но я отказался. Как-то неловко было, хотя он уговаривал. Ну а тут я уже не торговался. Просто отдал, и всё. Не думаю, что он много заработает, даже если что-то продаст. Но, мне кажется, он и не собирается. Просто взял в личную коллекцию. Даже если выкинет или раздарит — его право.