Книга Всего один неверный шаг, страница 31 – Елена Лабрус

— Ну, если что, я предупредила, — согласилась она.

И привела его домой.

— Эти старые квартиры в исторических домах — проклятье каждого коренного петербуржца, — сказала Света, открывая массивную дверь, опутанную остатками проводов от множества звонков и покрытую толстым слоем краски.

— Почему? — удивился Игорь.

Он шагнул вслед за девушкой в узкий и длинный, как кишка, коридор и теперь разглядывал табличку с фамилиями жильцов, что раньше, очевидно, висела на двери снаружи: Груздева, Сиамский, Мозер…

— Их запрещено переделывать, но в них совершенно невозможно жить. Как правило, они либо сдаются с минимальным ремонтом, либо просто стоят заброшенными, как моя.

— Но ты же здесь живёшь, — оценил Наварский ободранные пожелтевшие обои. — Одна?

— Одна. Хотя по факту у меня шесть соседей. И лишь три из девяти комнат мои.

— Ух ты, — вошёл Наварский в ту, что она открыла.

В нос ударил запах скипидара. Вдоль стен стояли пустые холсты и недописанные картины. Судя по всему, это была мастерская.

— Мой отец был художником, — просто сказала Света. Она обо всём говорила просто, честно и бесхитростно, как есть. — Не самым известным. Не самым удачливым. Но очень талантливым.

Наварский оценил недописанных арабских скакунов, что неслись табуном по полю, какое-то побоище, сродни Ледовому, набросок широкоплечего богатыря.

— А здесь что? — показал на прикрытый тканью мольберт.

— Я бы не хотела, чтобы ты судил о таланте моего отца по этой картине, — сказала она.

И стянула покрывало.

— Ну… — Игорь присвистнул. — Твой отец был, безусловно, талантлив.

На холсте была изображена обнажённая женщина.

Очень обнажённая. Совсем обнажённая.

И даже не вся женщина, а крупным планом то, за что её и считают женщиной.

Более того, женщина, которую только что отымели.

Уж Наварскому ли не знать, как всё это выглядит, едва вынул член.

Но он бы соврал, если сказал, что столько чувственности видел разве что у Климта. Или кто там ещё писал столь пронизывающе откровенно?

Гойя? Бугро? Курбе с его знаменитой небритой дамской промежностью?

Если бы до этого они не посетили выставку, и Наварский своими глазами не видел их работы, то не вспомнил бы даже Климта, а теперь без проблем оперировал фамилиями именитых живописцев, словно всегда их знал, и даже немного гордился этим.

Скандальная картина Курбе называлась «Происхождение мира» или «Рождение мира». Её сочли провокацией и показали публике лишь спустя сто двадцать лет после создания.

Женская промежность на картине Светиного отца тоже была вопиюще волосатой и настолько анатомически подробной, что казалось, на смятой постели лежит живая женщина. Более того, Наварский подумал, что её писали с натуры. Влажные, слипшиеся от смазки курчавые волоски, припухшие половые губы. Он чувствовал даже запах спермы, оставшейся на простынях.

Картина уже не эпатировала, времена Курбе давно прошли, но и вызывала далеко не вожделение, скорее стыд.

— Это одна из работ отца, что он написал от отчаяния, — прокомментировала Света, не глядя ни на Игоря, ни на полотно.

— От отчаяния? — удивился Наварский.

— Уступка низменному вкусу, примитивности эмоций и вечной любви публики к грязи, пошлости и разврату — он называл это так. Мой отец не хотел писать такие сюжеты. Но хотела публика, — произносила она бесцветно, слепо глядя в старое филёнчатое окно. — Хотел владелец галереи, где отец выставлялся. Хотели меценаты, что заказывали ему картины. Из всего, что отец писал, лучше всего покупали обнажённых женщин, а не великолепных жеребцов с благородными седоками. Кому нужны рыцари в расписных латах, когда есть заплаканные изнасилованные девочки, — она повернулась.