Книга На букву "М", страница 85 – Елена Лабрус

— Ты бессердечная, Софи, — укоризненно покачал он головой.

— Нет, Дим, просто моё сердце принадлежит не тебе.

Я подмигнула и захлопнула за собой дверь.

Это была странная неделя.

Неделя горьких открытий и радостных разочарований. Неделя весёлой грусти и сладких бессонниц. Семь дней неразбавленной работы под острым соусом неожиданного вдохновения. И бесконечная вереница одинаково тягостных дней ожидания неотвратимого.

Я думал никогда не вымолю у неё прощения. Но она приехала, в тот же день, вечером, прокралась на цыпочках в гостиную, где, представляя блескучие звёзды в чернильнице неба, я готовился отшельником провести всю ночь, обняла и простила.

— Забудем, — поцеловала она меня в висок. И хрупкое равновесие мира, что сегодняшний день качнул в сторону зла, восстановилось.

— Я уволил его, Сонь, — глотнул я с бутылки какую-то сухую бурду.

В баре это было единственное вино, закупоренное завинчивающейся пробкой — штопор я бы элементарно не нашёл, а ничего крепче не хотел. Шампанское — напиток победителей, вода — эликсир мудрецов, водка — спасение для неудачников, а вино… вино любит уединение и темноту. Вино сегодня — моё.

— Он был твоим единственным другом? — села она на ковёр у ног.

— Когда-то мне казалось, что это именно так. Когда-то очень давно, утром, — протянул я ей бутылку. — Мне и в голову не пришло, что он посмеет ставить тебе какие-то условия, угрожать. Но очень многое стало теперь понятно.

Я, конечно, не мог ей рассказать всего. Что чувствовал, как Герман, будто ревнивая баба, всё пытался вбить между нами с Софьей клин. Всем был недоволен, всё что-то ворчал, бубнил, вынюхивал, даже Зину начал этим раздражать, хотя плюсик к её прозорливости — она его никогда не любила. Герман всё порывался Софью кем-нибудь заменить. «Ну, не понравилась ему девушка, бывает», — старался отмахнуться я. А дело оказалось совершенно в другом.

— Лёнь, все четыре книги Шерри Дан написаны с твоих черновиков. И она хотела новые, трясла Анисьева, торопила.

Густое вино мягко булькнуло в сосуде, когда она глотнула. И холодное стекло легло в мою ладонь, когда вернула бутылку.

— Херня всё это, — подхватил я её за руку. Мы перебрались на диван. — Всё, что я пишу — всё это хлам. А особенно черновики. Они вообще мусор.

— Ты не прав, Лёнь. Ты — гений. И ты — Великий Писатель. И зря так равнодушно относишься к своим книгам, — вздохнула она.

— Ты просто пьяна, — улыбнулся я, не став уточнять, что «пьяна мной». Но это её не сбило.

— Я-то их читала. И видела твои черновики. Вот воистину находка для шпиона. В них прописано всё, от и до: внешность героев, любимые фразочки, характеры. Из какой-нибудь самой объёмной черты ты строишь конфликт, создаёшь ему противоположность и коротко, ёмко, но ведь расписываешь весь роман, до самой последней сцены. А порой пишешь целые главы, полновесные, объёмные. Почему ты ими не дорожишь?

— Потому что идея ничего не стоит, — я просунул руку под изгиб её шеи, и она положила голову на моё плечо. — Идеи витают в воздухе. Они как вирусы. Кто угодно может их подцепить. А сюжетов по разным классификациям и вообще всего шесть или семь. Война, дорога, жизнь, смерть… — я махнул бутылкой.

— Почему же ты их бросаешь?

— Потому что перегораю. Или выздоравливаю, раз уж я сказал про вирус. Излечиваюсь. Выплёскиваю из себя на бумагу, в файл и всё, остываю к ним, загораюсь чем-то другим.