Онлайн книга «На букву "М"»
|
Кстати, история знает не одну такую сказку, ставшую былью. Но мне почему-то вспомнилась та, где помощница стала не музой, а женой. «При конце романа я заметил, что стенографка моя меня искренно любит, хотя никогда не говорила мне об этом ни слова, а мне она всё больше и больше нравилась. Так как со смерти брата мне ужасно скучно и тяжело жить, то я и предложил ей за меня выйти. Она согласилась, и вот мы обвенчаны. Разница в летах ужасная (20 и 44), но я всё более и более убеждаюсь, что она будет счастлива. Сердце у ней есть, и любить она умеет», —писал незабвенный Фёдор Михайлович. Я так часто одно время читал его переписку, что это место помнил почти наизусть. (Примечание автора: Письмо Достоевского Ф. М. — Сусловой А. П., 23 апреля (5 мая) 1867) Не знаю, что испытывает ко мне моя «стенографка», но, кажется, классик был таким же отъявленным эгоистом, как я. Он написал роман «Игрок» с новой стенографисткой за двадцать четыре дня. И я так вдохновенно и быстро ещё никогда не работал. Особенно последнюю неделю. Словно боялся, что седьмого августа в этой чернильнице закончатся чернила. Словно всё моё вдохновенье держалось на тонких ниточках мягкой хрипотцы голоса моей Софи, аккордах клавиш, что отбивали её пальцы и шлейфе запахов, живых, вибрирующих, ярких, что неизменно тянулся за ней. Я мучительно боялся потерять рождаемое ей волшебство и изнурял её работой. И даже трусливо хотел позвонить, чтобы операцию перенесли — ещё так много всего осталось в замыслах, ещё так мало написано, — но не посмел. Мне отвели десять дней. И они почти прошли. Говорят, бог создал мир за меньшее. Но мой мир словно серебряной нитью был простёган, вышит и стянут узелками её присутствия. Я боялся обрести зрение и потерять всё. Я больше не мог, не хотел, разучился терять. Только не её! Моя Софи. Моя неразгаданная тайна… Глава 52. Софья — Мне нужно уехать, — тронула я Данилова за плечо. Он задумчиво молчал, развернувшись в кресле к окну, словно как и я наблюдал картину: старый потрёпанный кот притаился под кустом барбариса, карауля беззаботно пьющую с камешка в пруду птичку. — Я ненадолго. До вечера. — А сегодня уже… — Вторник, — подсказала я. Он словно боялся сбиться со счёта, спрашивал сколько времени, какой день недели, число по нескольку раз в день. — Но завтра… — Лёнь, я вечером вернусь, и мы об этом поговорим, — чмокнула я его в макушку и вспорхнула, как та птичка, оставив котяру ни с чем. — Не скучай! С ним расставаться невыносимо, и я просидела безвылазно рядом все десять дней, но должна поставить точку в отношениях с Дримом. Я так решила, что должна. Дрим просил приехать на ипподром, на котором я ни разу не была. Но по адресу, что он назвал, оказались конюшни. От ипподрома сквозь лес виднелись только навесы трибун, но и это понятно, если знать, что там за здание. А здесь сразу от дороги предо мной открывался вид на просторный загон, с тонкими крашенными в кирпичный цвет жердями ограды. Такие же огненные, разных оттенков рыжего окраса лошадки ходили по нему под уздцы с провожатыми. Но не одни. Вывеска «Конный клуб «Арагон». Иппотерапия для детей» немного проясняла картину. На спине одной лошади, с необычной кучерявой гривой, на попонке в каске для верховой езды головой к хвосту лежал мальчик лет четырёх. Инструктор с поводьями, инструктор с одной стороны, видимо, взволнованные мама и папа — с другой, с ними беседует женщина в фирменной жилетке клуба. До меня долетает её спокойный голос: |