Книга Ветер в кронах, страница 77 – Елена Лабрус

Дальше Андрея ждало препятствие в виде двух крючков на застёжке. И Кате вдруг стало страшно, что он не справится. Вдруг будет робко и неумело возиться, теряя драгоценные секунды и уверенность в себе? И всю её воинственность, и мстительность, и лёгкий озноб обиды как рукой сняло. И она сама потянулась к застёжке.

Но Андрей остановил её руки.

«Сам? — откинула Катя голову назад, затаив дыхание. Нет, не чувствовалось в его движениях никакой суетливой неуверенности, когда одну лямку он просто спустил, двигаясь губами с шеи по плечу.

«Серьёзно?!» — её выдох получился восторженно-резковатым, когда застёжка сдалась моментально и без видимых усилий.

«Да ты — мастер спорта!» — улыбнулась она его тёплым пальцам, скользнувшим под ослабленное кружево. Так нестерпимо уже хотелось прижаться голой грудью к его горячему телу, но он остановился. Опять.

— Не торопись, — и провёл кончиками пальцев по краю белья.

Нет, Катя неправильно оценила его способности. Он — не спортсмен, он — музыкант. Талантливый дирижёр, блестяще дебютировавший с незнакомым ему оркестром.

Его длинные, как у пианиста, пальцы скользили вниз медленно, едва касаясь кожи. И Катино тело отозвалось дрожью звенящих колокольчиков, когда они прошли по груди. Запело флейтой, когда скользнули вниз. И выгнулось дугой, словно подхваченное пронзительным соло скрипок, когда никакая одежда им уже не мешала.

Его трепетные пальцы. Его горячее тело. В этой симфонии тактильных ощущений Андрей точно знал, в каком темпе двигаться. Словно на Катином теле, как на партитуре, были проставлены все штрихи и акценты, и он читал их как опытный маэстро.

Замирая на свежих простынях, Катя растворялась в его ритмичном дыхании.

Сильно, но бережно Андрей наращивал темп, и Катино тело пело натянутой струной, прогибалось упругими ударами клавиш, стонало хриплой виолончелью. И замерло. Глухими звуками ударных Катя слышала своё сердце, а потом в этой пронзительной тишине прозвучал последний аккорд, оглушая её сочной яркостью финала.

Аппасионато! Фортиссимо! Грандиозо!

Откуда, из каких глубин памяти выплыли эти музыкальные термины, когда, тяжело дыша, Катя прижалась к мокрой и вздымающейся от частого дыхания груди Андрея, кто знает.

Но Кате почему-то хотелось сказать Андрею «спасибо». За то, что он её не разочаровал. За то, что он так скрытен, но так многогранен. За то, что он даже лучше, чем Катя там себе напридумывала. За эту основательность и глубину, которой не видно с первого взгляда.

А ещё за то, что можно наконец-то спокойно уснуть на его плече, в блаженной уверенности, что он теперь весь принадлежит ей. Что волосы на его руке щекочут её спину, что он дышит ей в шею, что пахнет её гелем для душа и именно ей в ухо шепчет что-то вечное, нежное и несерьёзное.

— Ты такая красивая.

— И такая безумная, — усмехнулась Катя.

— Не безумная, а просто лёгкая, — её придавила тяжесть его второй руки.

— Легкомысленная?

— Нет, лёгкая. Как весёлая песенка. Как невинная шалость. Безобидная, озорная, беззаботная.

— Даже сомневаюсь, похвала ли это.

— Конечно, похвала. Ты удивительная. А я такой серьёзный и нудный. И уже боюсь тебя потерять. У меня всё взвешено, всё обдумано, всё всерьёз и по-настоящему. Я уже с тоской представляю, как буду жить без тебя.