Книга Развод в 46. Любовь тут больше не живет, страница 75 – Александра Багирова

каждую минуту этой выставки. Сейчас еще Костя с Аней приедут, пусть посмотрят на отца во

всей красе.

— Они дети… — страх потерять детей, помогает голосу прорезаться. — Зачем ты их впутываешь?

Это жестоко, отец, — стонет Слава.

— Святослав, ты больше мне не сын, ты падаль последняя, и отношение к тебе соответствующее.

И у детей твоих я уничтожу все зачатки твоего пагубного влияния на них, — отвечает чужим,

безликим голосом.

Регина

Я стою в тени, одна за одной освещаются мои фотографии. В памяти всплывает, как я делала

эти кадры, какие эмоции испытывала. Я помню их все, выстраданные, облитые слезами

предательства. И сейчас, когда они на виду у всех, меня отпускает.

Моя боль остается там, в этих фото. Я стою, не шевелюсь, прислушиваюсь к ощущениям, с

каждым показанным фото, я становлюсь все свободней. От прошлого, обид, боли.

Некое обновление, перерождение, и я его испытываю именно сейчас в эти мгновения.

У людей шок. В зале тишина. Но я чувствую эмоции. Ужас. Отвращение. Удивление. Восхищение.

Вопросы, которые так всем хочется задать.

Все еще долго будут перемывать увиденное в жажде получить еще больше подробностей.

Ощущаю я и Славу. Его ужас. Он физически витает в помещении.

Меня это не трогает. Последние капли моей больной, преданной любви покидают моей тело,

душу, перестают держать в тисках сердце.

Я дышу полной грудью.

Мне хорошо.

После фотографий зажигается тусклый свет. Вижу гостей. И как луч выхватывает силуэт Славы.

Он сейчас в центре внимания.

Этого не планировалось. Полагаю, это импровизация от Леонида. Что ж он знает свое дело. И я

ему благодарна.

За время выставки лицо Славы изменилось. Кожа стало серой, тонкой, дряблой, волосы тусклые,

взгляд болезненный.

Он будто застыл и не может даже пошевелиться.

Ощущаю я и боль Захара. Сейчас самая сильная стадия, когда еще не веришь до конца, а

осознание медленно, подобно кислоте разъедает внутренности, подбираясь к сердцу.

Он только вначале пути. Но это надо пережить.

Захар справится. Верю в него.

Ведущий что-то говорит. Не слушаю. Я все еще прислушиваюсь к своим внутренним ощущениям. К

этой необычайной легкости.

— Мам, — ко мне подходит Илья.

— Слушаю тебя, — мой голос звучит ровно. В нем больше нет материнской теплоты.

— Можем немного отойти, чтобы не при всех?

Киваю и показываю на дальний угол, где нет фотографий и гостей.

Илья держится уверенно. На лице нет эмоций. В глазах не вижу ни боли, ни раскаяния.

— Ничего не спросишь? — усмехается.

— Нет.

Ломать руки и орать: «Как ты так мог, сынок?». Этого он от меня ожидает?

Не дождется.

Он это сделал, скинул маску. И там я не узнала своего сына. Он не любит Кристину, но играл

с ней.

Как ни ужасно признавать, но я не знаю своего сына. Совсем. Он слишком долго был в маске.

— А у меня есть к тебе вопросы, ма-ма, — произносит по слогам.

— Слушаю.

— Зачем ты в это все меня вплела? Неужели не понимала, как это может мне навредить? –

теперь в его глазах осуждение.

— Не надо было впутываться в это, и тебя бы тут не было, — пожимаю плечами.

— Я делал все для блага. Ты могла прийти, поговорить со мной и расспросить. Вместо этого ты

решила блеснуть, выставить себя жертвой, получить славу и признание, облив грязью родных

тебе людей. В этой всей ситуации, именно ты, ма-ма, предала нас всех.