Книга Убежище, страница 27 – Эдит Уортон

— Неужели она так чудесна? — спросила наконец мать.

— Да.

Мать снова помолчала, а потом произнесла, поднимая дрожащий взгляд к лицу сына:

— От этого его дар становится еще прекраснее.

Дик в это время закуривал следующую сигарету, отвернувшись от матери.

— Да… Наверное… — тихо отозвался он.

— Он говорил, что уже закончил, — продолжала мать, бессознательно приглушив голос под стать сыновнему.

— Да.

— Значит, его работа будет подана на конкурс?

— Конечно… Почему же нет? — ответил он почти резко.

— А ты успеешь подать его работу и закончить свою?

— О, думаю, да. Я же сказал, дело не во времени. Просто я понял: мой проект не стоит того, чтобы с ним возиться.

Она поднялась и подошла к нему. Положила руки ему на плечи.

— Ты устал и расстроен; как ты можешь судить? Давай я завтра взгляну на оба проекта?

Под ее взглядом он резко покраснел и отпрянул почти раздраженно.

— О, я боюсь, это не поможет; ты наверняка решишь, что мой лучше, — сказал он со смешком.

— Но если я смогу обосновать? — не сдавалась она.

Он взял ее за руку, словно устыдившись своего нетерпеливого движения:

— Дорогая мамочка, если у тебя найдутся доводы, само их существование докажет, что мои чертежи ничего не стоят.

Мать не ответила на его улыбку.

— Так ты мне не покажешь оба проекта? — спросила она с ноткой настойчивости.

— О, конечно… Если ты хочешь… Только оставь меня сейчас! Ты же видишь, что меня ноги не держат! — вырвалось у него. Мать стояла молча, и он добавил усталым, упавшим голосом: — Я, пожалуй, пойду наверх и попробую вздремнуть до ужина.

* * *

Несмотря на обещания сына показать оба проекта, мать знала, что никогда их не увидит. Конечно, если она снова попросит, Дик не откажет опять; но, может быть, он предвидел, что она не станет просить еще раз? Она лежала без сна, обдумывая этот вопрос. Положение дел оформилось у нее в мыслях с отчетливостью полуночных видений. Теперь мать знала, почему Дик внезапно показался ей так похожим на отца: разве не видела она когда-то промельк той же мысли в глубине тех же глаз? Она была уверена, что Дику приходила в голову возможность использовать чертежи Дэрроу. Лежа без сна во тьме, уже за полночь, она слышала, как сын ходит взад-вперед у себя в комнате, у нее над головой; она сдерживала дыхание, слушая неумолчные шаги — словно пленный дух устало вращал клетку-колесо одной и той же неотступной мысли. Всеми фибрами души она ощущала, что жизнь ее сына подошла к точке перелома, что его выбор сейчас определит всю его дальнейшую судьбу. Обстоятельства отточили природную проницательность матери до степени ясновидения. Она теперь умела читать мотивы людей, став прямо-таки моральным барометром, откликающимся на едва заметные колебания атмосферы, а годы тревожных размышлений научили ее предвидеть, какую форму примут искушения, встающие перед сыном. Особая мучительность ее положения заключалась в том, что она не могла — разве что косвенно — поставить эту интуицию, это предвидение на службу сыну. Часть ее проницательности составляло понимание, что единственный настоящий учитель — жизнь, что мудрость, не профильтрованная через личный опыт, не врастает в характер. Любовь — такая, как ее любовь, — выполняет важнейшую задачу: подготовить и направить. Но любовь должна знать, когда отдернуть руку и удержаться от советов, должна уметь исподволь влиять на любимого, а не навязывать свою волю.